В третью очередь, Мустафа был инвалидом. (ДЦП, кажется). Передвигался плохо, приволакивая левую ногу и тяжело опираясь о стены. Мямлил, зажевывал слова в кашу, неудобоваримую даже уху турецкому, что уж говорить обо мне. Заикался, к тому же. Но ругался виртуознейше. Расчленить на отдельные составляющие его брань было невозможно. Однако, всякий обруганный понимал, что только что его маму, бабушку, прабабушку и неповинную ни в чем эбе-повитуху многократно и бесцеремонно распотрошили на детородные органы.

Во вторую очередь, Мустафа был ветераном фирмы. Работал едва ли не с момента ее основания. Не пропустил ни одного дня, часто выходил по субботам. Полагал себя практически отцом-основателем, следил за порядком, мог запросто рявкнуть на генерального за какую-нибудь лишь Мустафе очевидную провинность. И пальцем грозил так... Страшно. И непременно минут эдак надцать перечислял всякие фрагменты тела гендирской эбе. Прочий персонал тогда словно невзначай стекался к месту конфликта, чтобы приобщиться к классовой борьбе и удовлетворить жгучую пролетарскую ненависть.

В очередь первую, Мустафа был штатным чистильщиком обуви. (да да! обнаружив в штате компании должность чистильщика обуви, я тоже пришла в благоговейный ужас, но факт остается фактом) Гениальным чистильщиком обуви, между прочим. Никогда больше не видела я свою обувь в таком сияющем, в таком божественном и безупречном состоянии, как после обработки мустафиными огроменными ручищами, похожими больше на шерстяные варежки. Идеально чистая, глянцевая, прекрасная обувь вызывала аппетит и даже вожделение. Ее хотелось съесть! Более того, ее хотелось... Просто, хотелось.

Каждое утро Мустафа обходил все кабинеты административного здания, толкая перед собой супермаркетовую скрипучую коляску. Скрип-скрип... Идет Мустафа, бредет Мустафа, кряхтит Мустафа - точь в точь баба-яга костяная нога. Скрип-скрип. Каждое утро по неизменному маршруту, из отдела в отдел, тяжело с присвистом дыша и сдвинув к переносице седые "брежневские" брови... Останавливался в дверях, оглядывал присутствующих, потом переводил глаза на пол - обычно, к его приходу желающие уже выставляли обувь ближе к выходу - и тогда либо нагибался, чтобы переложить обувку в коляску, либо строго глядел на персонал, не желающий воспользоваться его услугами.

( Read more... )

Десять лет. Один... или два раза в полгода.
Иногда на территории нашего московского офиса. Чаще там у них, на заводе... во время шумного, бестолкового, многолюдного производственного совещания мы с ним встречаемся.
Официально представлены не были. Всякий раз переспрашиваю шепотом рядом сидящего инженера "а у господина М. как будет имяотчество?". Записываю на краешек бумажки, чтобы если вдруг, если ненароком... то можно "Какойткакойтыч, а не подскажете ли вы"... Всё-таки должна бы уже запомнить. Всё-таки десять лет. Целых один... или даже два раза в полгода. Положено знать, даже если нет необходимости, не существует взаимных обязательств, а переписка случайна и всегда в рамках общей рассылки.

Господин М. мне не нравится. Без каких либо причин, не до отвращения или неприятия, а просто так. М. - человек не "моей крови" не моего контекста. Наверняка, когда-то миллионы лет назад племя его пращуров враждовало с моим, и наши предки высасывали мозг из костей друг друга, причмокивая и склабясь. Наверняка, его тотем не имеет ничего общего с моим тотемом.

Уверена, что и господин М. не испытывает ко мне приязни, не помнит ни моего имени, ни отчества, ни лица. Впрочем, ему не до этого. Он облечен властью, ответственностью, заботой. Он занимает Пост, если вы понимаете о чем я. Он важен и всё время занят. Шумен, многословен, всеведущ. Не глуп. Но так постыдно, так неприлично однороден - никаких вкраплений, щербин, зацепок. М. из тех мужчин и руководителей, которых всегда "много". Типичный функционер, излишне, на мой взгляд, агрессивный. Это и возраст - ему около пятидесяти, и неизбежная "каинова печать" комсомольского активиста и , извините, провинциальное несмываемое барство. Троекуровщина с бубенцом. Я вот что заметила. Провинциальные "олигархи" и куда больше зажопинские "топменеджеры" почти поголовно больны троекуровщиной. Болтливое амикошонство, непременное тыканье, раскатистое радушие, прапорщицкий душный юморок... Показная щедрость и великодушие. Не верю! И вам не советую. Всё это может в секунду лопнуть и прорваться лавиной медвежьей тупой ярости. И задушевность превратится в неумытую, пахнущую навозом напористость, а коммуникативная "простецкость" в грязную площадную матерщину и хамство.

Не люблю.
Поэтому всяко довольна, что за все эти десять лет с господином М. мы обменялись, дай бог, десятком реплик.

Приехал М. на этой неделе к нам. Не узнал меня. Был чуть выпимши, с морозца, с красными ушами и довольный удавшейся сделкой. "Ой что это у нас за девушка тут новенькая", - придвинулся тесно. Придавил запахом хорошего коньяка и плохого, хоть и дорогого, парфюма. "Кофейку сделай мне что ли. Побыстрее", - перешел на "ты", сразу определил иерархию, выставил маркеры "начальник - подчиненный", "мужчина-женщина", "хищник-жертва".

Сделала молча. Принесла. Поставила под нос, снабдив ложечкой для сахара и самим сахаром в стеклянной с матовыми горошинами сахарнице. На "сахар убери - один вред от него" кивнула. На "зовут тебя как" ответила тихо и вежливо, не напирая интонацией на "николаевна". И даже на "Как как? Лариса? Правильно услыхал" с нарочитым подчеркиванием моего "безотечества", тоже не шелохнула бровью. Видимо, у моих прародичей долготерпение считалось добродетелью и всячески практиковалось во время охоты на саблезубых тварей.

Вышел после кофе из кабинета совершенно специально. Поглядеть. Унюхал видать что-то. Почуял, что спружинило в ответ. Не промялось. Решил уточнить что тут за зверёк такой колобродит. Встал за моей спиной, похохатывая рассказал в никуда анекдот.
- Давно у нас? Не обижают? Не пристают?
- Достаточно давно. Нет. Не обижают. И не пристают, - Голову подняла, ласково так... нежно... взглядом, как железобетонной в сахарной вате стеной, остановила. Не осадила, не отбросила больно, не обожгла... Не ударила обидно наотмашь. Просто так ррраз. Мягкий и окончательный стоп. Дальше не надо. Никому не надо.

Сработало. Поняла это по тому, как сузились зрачки и едва уловимо напряглись плечи. До этого вальяжный и спокойный, М вдруг насторожился, напрягся телом. Не оскалился еще, но уже взъерошился. Побагровел ушами и щеками. Взрыкнул тихонько и страшно. Чертов бер!

- А я тебя раньше не видел? Ты к нам не приезжала в Энск?
- Бывала, как же. - Всё также ласково. - Неоднократно.
- То-то я смотрю лицо знакомое. И фигурка тоже... Так как тебя зовут, говоришь?

Давит, давит! Ах как давит! Голосом, интонацией, запахом, жаром ладони, которую положил на спинку моего стула так, что я чувствую хребтом какая она у него большая и опасная.
- Лариса Николаевна. - Встаю неожиданно и быстро. И так чтобы лицом к лицу. И глаза в глаза чтобы. И чтобы растянуть губы в доброй-предоброй улыбке. И сказать очень отчетливо, хоть и не громко: "Кофемашина там. Чашки рядом. Надо всего лишь нажать на кнопку с надписью "ко-фе". Возникнут сложности - помогу".

Ах как жаль... Как жаль что вынуждены мы своего внутреннего зверя придушивать петлёй из морали, намордник на него цеплять с нарисованным смайлом, называть намордник цивилизованностью. Как жаль что вместо "решать все спорные вопросы путем переговоров или в суде" мне не можем "решать все спорные вопросы зубами и когтями", и чтобы честно, чтобы как раньше, миллионы лет назад - око за око, зуб за зуб, слабые издыхают, а в живых остается только один. Как жаль что для самозащиты нам остались лишь интонации, слова, тембр, громкость... Может быть немного мимики с жестами. Всё прочее - табу и УК. И требуется очень правильно произнести это "кофемашина там", чтобы стоящий напротив понял - ему только что вцепились зубами в горло. И нужно идеально подобрать частоту дыхания в "чашки рядом", чтобы враг ощутил как смыкаются на сонной артерии безжалостные челюсти. И необходим абсолютный расчет угла поднятия верхней губы, чтобы во внешне невинном "надо всего лишь нажать на кнопку с надписью кофе" ему явилась его неизбежная смерть... А потом следует таким образом вычислить изменение тональности, чтобы еще-недавно-агрессор-но-уже-жертва обрел надежду на спасение... "Возникнут сложности-помогу".

Казнить? Помиловать? ;)

Мои предки были добрыми людьми. Они убивали только и исключительно ... ради удовольствия. Это примитивные существа всё такое неаккуратное делают ради тупой жратвы. Поймал, убил, освежевал, съел... А людям "моей крови" нравится дарить жизнь. Даровать! Ну, ровно после того, как мы понимаем что чья-то жизнь трепыхается в наших руках или зубах и молит о пощаде.

Казнить? Помиловать?
Помиловать непременно...

- Справились? - подкралась к нему. Он нервный и пунцовый старательно "ломал" нашу кофемашину.

Налила ему чашечку. Налила и себе. Пошелестела тихонечко о холодных погодах, о проблемах производства, о новых станках и необходимости обучать персонал. Улыбалась, была болтлива, мила, безопасна.

- Спасибо за кофе, Лариса Николаевна. - Сказал он, уходя. - Очень приятно было пообщаться.

Не-а. Я ему не верю. Врёт. Такие, как он, не прощают "великодушных подарков". Бер, мать его... В смысле, и он бер, и мать его, наверняка тоже бер.

А мы что? Мы драконы... Твари хладнокровные, необидчивые и добрые, аж жуть.

Отчего-то кодом для блогов поставить не могу, но не поделиться тоже не могу.

Я никогда не думала, что рассказ может так выиграть от озвучки.
Но какова озвучка! Боже мой! Потрясающе.
Я слушала свой собственный рассказ и, честное слово, даже заподозрила себя в гениальности.
Если у вас будет время и желание - послушайте ,а.
Это неплохой рассказ в великолепном исполнении.
Я не хвастаюсь.
Я горжусь.
Чуете разницу?


http://podcast.samsungfunclub.ru/podcasts/MDS2007/model_dlya_sborki/20097/#stayhere

В сердце моё уже вторую неделю стучит одна женщина - Петрова Изида Гавриловна. Пожилая такая женщина, даже старушка (ах я люблю люблю старушек). Изиды Гавриловны не существует в нашей с вами реальности. Она образ, выдумка, фантом... Я начала ее выдумывать и снить еще с полгода назад. Сперва она была средних лет, с тщательно закрашиваемой сединой и тонкими губами. Над верхней губой характерные морщины заядлого курильщика. Уши с крупными мочками. В ушах золотые с белыми мутными камнями серьги.
Потом вдруг я увидела, что Изида Гавриловна гораздо старше. И повязывает на голове платочек. И у нее золотые коронки на зубах, но не пошлые, а вовсе даже наоборот. И она их стесняется, отчего когда говорит или смеется, прикрывает ладонью рот.
А потом Изида Гавриловна стала совсем уж старой, крупной, на слоновьих распухших ногах бабкой. И грудь у нее тяжелая, обвислая. И пахнет от Изиды Гавриловны лекарствами и болезнью. Но женщина хорошая.
Сегодня я увидела Изиду Гавриловну в поезде. Поезд ехал в Москву. Изида Гавриловна сидела возле окна на жесткой полке плацкартного вагона и глядела на осенние столбы - серые и мокрые. И на поля, и на луга, и на тощих коров.
Поезд ехал медленно. Изида Гавриловна держала на коленях вещмешок. Именно такой армейский сидор с поездным классическим харчем - яички вкрутую, помидорчики мятые, огурцы... Сало. Крупная немого влажная соль в кулёчке из газеты.
И ей было, с одной стороны, жалко доставать всё это богатство и выкладывать на стол, потому что пришлось бы делиться с попутчиками. С другой стороны хотелось похвастать тем, что всё у нее есть, всё как положено. И даже двухлитровая банка самогона.

Так вот и вижу. Изида Гавриловна сидит, занимая собой целую половину полки. Сидит молчаливая, крупная и бесстрастная лицом, словно гранитная глыба. А пальцы ее меж тем нервно ощупывают яичный гладкий бочок. И в душе у нее смятение. Потому что попутчиков целых трое, среди них призывник - молодой, еще не бритый налысо парень. Тощий и в веснушках. ТАкие веснушчатые обычно бесстыжи и вечно голодны - метут всё, что попадёт под руку. Изиде его жалка. И харча тоже жалко. Ей хочется довезти до столицы деревенских гостинцев.

Едет Изида Гавриловна не абы куда, а к своему родному племяннику - большому человеку. Настоящему директору фирмы. Ехать ей долго - целых четверо суток с гаком, и это если поезд не задержат где-нибудь на узловой.
И так далее.
***

Это не начало ничего, это я пытаюсь избавиться от Изиды, которая уже достала стучать. Писать ее я не хочу, во избежание энтропии ;). А делать с ней что-то потребно. Достала. И попутчики ее теперь еще включились в процесс постукивания. Этот самый рыжий и тощий призывник. И нехороший мягкоголосый профессоришка в белых льняных штанах и панаме, которую отчего-то не снимает. И девица лет двадцати. С начёсом и яркими губами, но неплохая. Глупая только. А боковые полки пусты. Вагон, вообще, полупустой. Грязный. Весь какой-то дребезжащий и стылый. С протекающим титаном. Без проводника. Матрацы полосаты, пахнут сыростью и плесенью. В них клопы. Поэтому их заталкивают на самый верх. Призывничок и заталкивает, по-детски и от этого особенно грязно матерясь и распространяя вокруг себя запах молодого ядреного пота.

Нет нафиг. Пойду мыть я полы. Не буду я писать это всё. Хотя там и история есть такая. Непростая. И кстати, почитала я надысь ленту, как назло постов пять так внезапно по теме и мне словно шепчут "пиши пиши пиши".

В финале все, как обычно, умрут.

Зима. Скука. Очередная серия постов про насилие. Слёзы, ярость, непонимание, холивары, баттхёрты.
Поскольку в прошлом сезоне я преактивно участвовала в холиварщине (разумеется, выступая на стороне Ж), то в сезоне нынешнем ограничусь позевываниями на трибуне.

Но историю расскажу. А как же!


История про Юлю


Меня изнасиловали!

Эту фразу Юлька выпаливала мне в лицо, даже не переступив через порог. Встрепанная, пучеглазая, напуганная до лихорадочной нехорошей дрожи, она вваливалась в мой дом и, не снимая обуви, бежала в совмещенный санузел, оставляя за собой в зависимости от сезона, либо ошметки осенне-весенней грязи, либо влажные слякотные следы... Летом, в сухую жару Юлька вела себя аккуратнее. Правда, один раз (как раз летом) обмочилась, поэтому отпечатки ее лодочек слабо пахли аммиаком.

Пока я вытирала пол, она прямо с унитаза, а потом уже из-под душа сообщала мне через полуоткрытую дверь подробности ужасающего происшествия. Всегда было по разному. Всегда похоже. Села в машину, чтобы проехать две остановки - водитель зарулил в подворотню. Вывалилась на светофоре. Потом топала через всю Москву ко мне пешком, по дороге едва спаслась от бухих подростков, обкуренного амбала, лица курортной национальности и неопасного, но гадкого старичка, который шел следом и обещал "златые горы и реки полные вина" за "маааааленький минетик". И уже буквально на ступенях моего подъезда пала жертвой неизвестного (напрыгнул сзади) негодяя.

Или же дремала на жестком сиденье позднего трамвая. Подсели двое. Облапали. Потом выдавили через заднюю дверь на пустырь, где, на счастье, очутился "благородный рыцарь", раскидавший хулиганов и предложивший чашку горячего чая "буквально вот здесь за углом в кафе". Он "рыцаря", увы, скрыться уже не удалось.

Или же "очень прилично выглядящий мальчик в парке" позвал в кино. Согласилась. После кино согласилась на покататься за городом. Мальчик внезапно оказался не таким уж "хорошим", поскольку где-то возле Балашихи загнал свою копейку в лес и зачем-то извлек из штанов член. Увы, но отболтаться месячными, беременностью, гонореей и отсутствием необходимых отверстий не удалось. Мальчик получил искомое и оставил Юльку на обочине - поверженную, оскорблённую и одинокую, но с отпечатками зубов и пальцев на нежной юлькиной коже (отпечатки демонстрировались мне со всхлипами и незамедлительно).

( Read more... )

Пьем чай.
Принцесса подливает мне заварки из белого чайника. На чайнике золотистые мушки-веснушки.
Пальцы принцессы тонкие и ласковые. Поэтому мушки стараются до них коснуться своими блестящими спинками. Принцесса не замечает. Она думает, мушки неживые. Она думает, что это всего-лишь рисунок. Она думает, что держит в руках обычный чайник, не видит совсем что бедняга давно уже весь исстрадался, извертелся носиком, чтобы хоть раз уткнуться в принцессину нежную ладонь.

И салфетки, как голубки робкие, шевелят накрахмаленными крыльями. Очень незаметно, по полмиллиметра за шаг, так чтобы соблюсти приличия, пододвигаются к принцессиным круглым коленкам. И бокалы звенят восторженной осанной, а вилка блестяще скалится триумфом - ведь сегодня она дольше всех была причастна...

Все они, а также стол, стулья, кресла, кровать, ноутбук и книжный шкаф знают как нежна, как прекрасна, как обольстительна их принцесса. Как она ранима. Как беспомощна и тонка. Я тоже знаю, хоть и не табуретка.

- Нет, ну вот ты же в курсе, что на самом деле я не пресловутая "умная женщина" и никакая не гордячка, а самая обычная? - Принцесса, в очередной раз упустив полный обожания взгляд дверной ручки, выходит на балкон покурить. - И мне тоже романтики хочется, букетов, луны там всякой, и чтобы слова разные нежные. Ну?
- Нуууу, - выхожу следом, подмигнув ручке. - Я знаю.
- Вот! Вот именно! А больше никто! Они все думают, что я самостоятельная, деловая и ни в чем таком не нуждаюсь... И никто не видит, что на самом деле у меня внутри! А там у меня я! Настоящая! Очень болючая и маленькая! - она в отчаянии бьет кулаком о подоконник.
- А то... - Утешаю подоконник взглядом. Смотреть на то, как он едва сдерживает слёзы - невозможно. Вы когда-нибудь встречали рыдающий подоконник? И не надо!

Курим молча. Далёкие звёзды нашептывают принцессе высокопарные оды. Так себе оды, но ведь старались.

- Почему никто не видит, что все эти мои колкости, язвительность и может даже резкость для самозащиты... Ну как раковина или домик у улитки или панцирь. Вот! Панцирь у черепахи! Точно!
- Конечно! И тот отважный Львенок кто не побоится страшных панцирных бородавок, ядовитых наростов и крепкого хитина, тот кто поймет, что за жестким и опасным скрывается мягкое и прекрасное, тот кто первым доберется до истинной сути... Тот - Тут я с трудом удерживаюсь от скабрезности и даже не упоминаю про гуляш из моллюсков, - Тот обретет жемчужину!
- Точно! - Она радостно выдыхает сигаретный дым в полночь. Кольца складываются в сердца. Эфир сигнализирует Принцессе о вечной любви, но она не считывает сигнала.
- А хочешь я расскажу тебе сказку? - предлагаю я, устраиваясь обратно в теплое кресло.
- Не.Это долго поди.
- Что ты что ты! Это такая блиц-сказка. Без всяких "давным давно" и " в тридевятом". Но про любовь.
- Ну давай, - устраивается с ногами в кресло. Кресло блаженно выдыхает и обнимает Принцессу мягкими клетчатыми подлокотниками.

- Короче, тут ведь какая фигня...

( Read more... )

Меня зовут Верпална Мендельсон. Я – сваха. Именно! Скоро как пару десятков лет я занимаюсь неблагодарным и утомительным делом – знакомлю друг с другом одиноких… Чуть не оговорилась! Нет – не людей. Это в самом начале на моей визитке красовалась единственная пиктограмма: внутри симпатичного розового сердечка один улыбающийся гуманоид держит за руку другого улыбающегося гуманоида. Теперь с расширением границ Консорты, с этой чертовой толерантностью и взаимопроникновением (спасибо единой коммуникационной сети) культур мне приходится заказывать визитки нестандартного формата. А куда прикажете деваться? Двусторонняя старомодная (мне приходится выглядеть консервативной) карточка с логотипом и нефиксированной координатой местонахождения (я вынуждена много и часто передвигаться между системами) давно уже выглядит, как наскальная иллюстрация законов Менделя с дополнениями и приложениями. Менделя, а не Мендельсона. Впрочем, и к тому и к другому никакого прямого отношения я не имею. Феликс Мендельсон, фамилию которого я давно уже считаю своей, однажды написал бравурный простенький марш, под который на моей родине люди совершали разные необратимые поступки. Кстати, у него же есть замечательный похоронный марш – пугающий набор звуков, который записан в моем коммуникаторе как мелодия звонка одного старого знакомого… Впрочем, я так давно не слышала ни самого марша, ни знакомого, что это уже не имеет значения.

Когда-то давно меня звали совсем по-другому, но и это тоже не важно? Даже Поролон зовёт меня Вьер-паа, хотя ему, разумеется, известны и мои идентификационные ФИО, и номер моей страховки, и размер моих кредитных задолженностей. О последних я предпочитаю даже не вспоминать, но Поролон напоминает ежедневно, с омерзительной педантичностью подсовывая мне по утрам вместе с кофе страстные письма из банков. Не поверите, но у некоторых из клерков восхитительный слог – им бы романы писать. Триллеры.

( Read more... )

Хм. Писала добрый пост про кошичек, но заведенная утренним текстом и вашими комментариями вспомнила историю одну. Хм... Не уверена, что хорошую и правильную. Глупую, наверное, историю, да еще и с "национальным" блядским душком. Историю в которой я выглядела полной дурищей и идиоткой, позёршей, которую взять "на слабо" что два пальца... Да и вообще ситуация такая, о которой в приличном обществе и вспомнить то стыдно.

Ну ладно. Сказала "а", так скажу и "б". А вы не думайте, что я записала вас в общество неприличное. Просто я заранее в верхнем абзаце расшаркаюсь, чтобы потом в комментариях была у меня возможность сказать "ну я ж говорю - говно история... теперь-то поумнела".

Подготовительная часть закончена, аудитория раззадорена, ожидает лулзов, сисек и признаний в педофилии. :)

***

Так вот около восьми (Господи! А как будто вчера) лет назад работала я на одну любопытную и не слишком чистую контору, которую крышевали ингуши. К персоналу крышевание отношение имело опосредованное, но добрая половина штата состояла из ингушей и чеченов. Ничего дурного сказать не могу и не буду, потому как работа есть работа и в офисе никаких таких конфликтов, кроме рабочих не возникало. А то, что каждый из нас держал за душой, он держал там и носил спокойно и с достоинством.

Заприятельствовала я там с одной чеченкой. Моего возраста, красивая умная баба. Отменный переводчик с английского и крепкий продажник. Хорошая тетка. В высказываниях осторожная, в поведении корректная. Когда надо - весёлая и своя в доску, когда надо - срежет словом так, что потом неделю куски склеиваешь. А еще она отменно готовила. Манты, пирожки, плов. Всячину всякую. То на работу притащит, поставит на стол - угощайся народ. То к себе позовёт. Гостеприимная была тетка. Валили к ней валом. А почему бы и нет? Жила она одна, была незамужем и без детишек, снимала очень большую двушку рядом с работой, так у нее все с радостью по пятницам собирались за ужином и разговорами исключительно на нейтральные темы. Сядем в гостиной, разольем вино по бокалам и кто о чем.
А она на кухне ловко, но не суетливо что-то ворожит. И вся такая крепкая, ладная, спорая, что завидки берут.

Сидели обычно часов до девяти, потом довольные и сытые разбредались по домам, чтобы в понедельник встретиться снова в офисе и заняться разными своими лемминговыми делами.

Но как-то раз не то вино оказалась неожиданно крепким, не то пиво забродило больше обычного, или манты на этот раз вышли вкуснее предыдущих, но засиделись мы допоздна. И уже ближе к полуночи непривычно взбудораженные лишним алкоголем коснулись вдруг обычно запретной темы.

( Read more... )

Какие-то набросы из "бабодурских" я буду уводить на верпалну.
Ну вот, к примеру. Вялый.

http://vpmendelson.livejournal.com/3949.html?view=95341&style=mine#t95341

Верпална там писательница такая гламурная вся из себя.

http://vpmendelson.livejournal.com/2312.html?style=mine#cutid1

Спасибо edinorog за информацию о конкурсе "темные аллеи" - temnie_alleyi.
У меня как раз стародавним есть чем похвастаться. А именно:

Страшилки Привокзальной

Улица Товарная идёт параллельно улице Привокзальной. Здесь, на Привокзальной, хозяйкам почти каждое утро приходится протирать окна – гарь прикипает к стеклу жирным кружевом в горошинах мазута. Сирень, высаженная вдоль полотна, жмётся чахлым плетнём, не спасая жителей от ежедневного… ежеминутного созерцания мелькающих товарняков, пыльных надписей на боках поездов дальнего следования, чёрных полос металла в оправе подгнивших шпал, станционной сутолоки и суеты.

Чтобы попасть с Товарной на Привокзальную и наоборот, вовсе не требуется идти до крошечного проулка без названия, достаточно просто прошмыгнуть через двор, затем миновать свой сад-огород и, перемахнув через забор, оказаться уже на чужой вотчине. Дальше снова сад-огород, и с детства знакомый соседский сарай, где валяется ржавая ванна и шина от старого запорожца, и вот уже и сам дорогой соседушка, и «здрасте» - «здрасте», и почесать языком с полчаса – главное, чтобы бакалейный не закрыли, а там поднять щеколду у калитки, и ты уже на месте.

Угловой дом на Привокзальной, тот, что стоит напротив деревянных мостков через пути - единственный не имеющий общего забора с Товарной. Сразу за огородом начинается пустырь. Пустырь невелик, но, как и все пустыри, страшен. Он манит к себе уличную детвору, и там, в высокой лебеде, творятся невероятные вещи, рассказываются ужасные истории и происходят истории не менее ужасные.

- Коолькаа! Доомой! – орёт мать заигравшегося Кольки, а тот, затаившись в зарослях, по-партизански молчит, готовясь к неизбежным пыткам отцовским ремнём.
- Скошу нахрен! – матерится Колькин отец, наслушавшись причитаний супруги.

В шесть часов вечера шум на пустыре затихает, словно срабатывает невидимый рубильник. Каштановые, бритые «под ноль» и русые затылки застывают, а немытые уши настораживаются в ожидании надвигающегося стука колес.

- Идёт! – Выдыхает кто-то.
- Он! - Дети падают лицом в пряную зелень, задерживают дыхание и ждут, пока прогромыхает мимо длинный состав.

Взрослые говорят, что это шестичасовой «Москва –Алма-Ата», но дети не верят.

- Чёрный поезд, - дрожащими губами произносит Лариска Силищева из восьмого по Товарной.
- Ага, - вторит её сестренка – малявка в пятнах вечного диатеза, - чёрный поезд.

( Read more... )

Первый год работы переводчиком во «внешнеэкономической» пыльной конторе. Перестроечный набор из растворимого кофе, ликера «амаретто», советского «протокола» и уже несоветских полуночных переговоров.
Иностранцы, пугливые но полные радужных планов, улыбчивые «внешники» с завидной гбшной выправкой, еще не избалованные откатами и быстро прощупывающие новые возможности … Йо-хо-хо девяностые. Шумные. Дерзкие. Эдакий «Байконур» для предприимчивых, умелых и наглых.

Но я, вообще-то, про любовь. Просто вспомнила одно, а за ним паровозиком примчались картинки, голоса, запахи, лица… Крупный, и пивной округлостью по-буржуйски пузатый гендир. Зам. его – болезненный, заросший ржавой щетиной и хлопотливый алкаш в сорочке с протертым воротничком. Секретарша Зоя – серьёзная московская старушенция лет семидесяти с идеальным седым пробором на птичьей голове. Инженеры, архитекторы, конструктора – безликие, в одинаково дурно-пошитых пиджаках, коротких брюках; размашисто курящие «стюардессу» и спорящие до хрипоты о ГОСТах, СНИПах и перспективах развития отрасли.

Иностранцы. Разные. Много. Краснолицые финны в клетчатых рубашках – самые, пожалуй, предсказуемые и «свои в доску». Юркие итальянцы – сладкоглазые, карамельные, хитрые и неожиданно сообразительные. Обманчиво податливые турки, быстрее прочих осваивающие «специфику российского бизнеса». Американцы, грубоватые, прямые и от этого кажущиеся неотесанными дурнями. Ровно до тех пор, пока не заходит разговора о деньгах. Дойчи – нелюбимые за скрупулезность и прижимистость, но уважаемые за ответственность. Изворотливые французы, ровноулыбчивые японцы, канадцы – пендосско-финский микс… Англичане. Энциклопедически чопорные и спокойные. Красивые какой-то вырожденческой красотой, словно коты-ориенталы. Утонченная эстетика идеального уродства.

( Read more... )

Никак не могу успокоиться.
Вот как бы постмодом балуюсь.

***

Золушка с Королем поднимаются на верхнюю площадку лестницы. Навстречу выходит принц.Увидев Золушку, он останавливается, как вкопанный. Золушка краснеет.
Принц! Сынок! – кричит король. – Смотри, кто к нам приехал? Узнаешь?
Принц восхищённо молчит.

Король. Отчего ты молчишь?
Принц. Я молчу, потому что не могу говорить.
Король: Не верьте ему! Несмотря на свои годы он говорит речи, комплименты и читает стихи. Расскажи стишок, сын.
Принц. Хорошо, государь! Я спою песню собственного сочинения.
Принц поёт:
… ах папа, вырос я большой,
а ты и не заметил.
и вот стою я сам не свой
судьбу свою я встретил.

Золушка сперва краснеет еще больше. Потом на секунду задумывается, словно принимает какое-то решение, выдергивает свою ладонь из руки короля и гордо задирает подбородок.

Король. Очень милая песня. Нравится она вам, прекрасная барышня?
Золушка. Да, мне здесь всё… - вздрагивает и продолжает совсем другим тоном, капризно растягивая гласные – … кажется немного провинциальным. На прошлой неделе на маскараде у графа Р. я слыхивала вирши получше. Опять же рифма «большой-свой» не кажется мне удачной. А рифмовать глаголы совсем уж моветон. Я вам, принц, рекомендую больше читать классику. Поэт из вас весьма посредственный.

Довольная продемонстрированной оригинальностью суждений Золушка проходит в залу. Принц бредёт за ней. Ничего не понимающий (ведь фея ему пообещала, что уж эта Золушка – действительно славная девушка и лучшей невесты для принца не сыскать) король плетется следом.

( Read more... )

Тук-тук-тук. Пятый день эта история стучится в мое сердце. Я знаю, почему она вдруг выползла из под развалов моей, отравленной никотином и алкоголем, памяти и настойчиво машет платочками белыми. Вы тоже сейчас поймёте.
Поймете вы опять же, почему я пятый день старательно пихаю эту историю обратно на антресоль рефлексий и гештальтов. Я последнее время очень берегу себя. Не люблю без повода нервничать, не люблю опять же без повода сопливить клаву и раскиселивать монитор. Но, пятый день - не шутки. Поэтому запаситесь носовыми платками и простите христаради слезовыдавливательницу меня.

Простили? Ну, тогда поехали.

В общем, это была обычная такая, ничем не примечательная педагогическая практика на четвертом курсе универа.
Меня и еще человек шесть однокурсников направили в хорошую, но не самую престижную школу города Самары, чтобы мы два с половиной месяца поиграли в учителей английского языка, поставили в графу "педпрактика" отличную оценку и вернулись в альма матер с намерением никогда и ни за что в среднюю школу больше не идти.

Нас направили. Мы направились. Веселые, дурковатые, молодые и амбициозные. И немножко трусливые, потому что всё-таки это уже настоящая работа, а также потому, что сами недавно слезли со школьной скамьи и прекрасно помнили те интересные и весёлые вещи, которые можно делать с практикантами.

( Read more... )

Это смешно, но заготовка нашлась.
И чтобы избавить себя от искуса, а также неверующим в аське продемонстрировать свою абсолютную искренность в том, что у меня есть и на любую тему, выкладываю...


Главный герой - шут.
Минимум один раз уже перекусил. :)



«.. и барашков молодых пяток. Да, еще казан медный, тот, что с помятым боком, на заднем дворе гниёт. Если его потереть песочком, выйдет очень даже замечательная вещь», - Шорк отложил холстинку, почесался и зевнул. Утомился с непривычки. Писать Шорк выучился давно, да за ненадобностью подзабыл, вот и ныли пальцы, гудела от напряжения башка, зудели натертые ладонями веки. Устааал….

Спрыгнув с высокого табурета, закряхтел бедняга, схватился за спину, ругнулся тихонечко, да поковылял к постельке – вроде не бочонки с вином ворочал, а как умучался! На перинку с трудом взобрался, постаралась Каринушка – взбила чуть не до потолка. А как взгромоздился на пуховое, так и ухнул вниз, аж в животе щекотнуло. Красота! Глазки прищурил, огляделся. Камора у Шорка – прочим служкам на зависть, не камора – покои хозяйские. Оконце солнышком дразнится, через цветные стекляшки пускает радужные горошины по стенам, настоящими гобеленами увешанным. Это ничего, что кое-где конячьи морды да рыцарские щиты молью побиты, главное - сама Дофина пожаловала. Не побрезговала лично на старую половину сходить и ткнуть пухлым пальчиком, мол, вот энти прелестные виды достойны украсить жилище Шорка – нашего неоценимого дружка и лучшего шута королевства. Возле буковой кровати, оттуда же умыкнутой уже без дофининой указки, шамдан на десять свечей, тут же и кувшин с тазиком серебра чернёного, а на невысоком треножнике такой же поднос. На подносе дрожит каплями застывшего жирка перепелиная нога, чуть надкусанная порфироносными зубками, а в кубке плещет янтарём Манисское, что по пять монет за пинту. Шорк блаженно потянулся, прошла истома до ногтей, окутала шёлковым. Совсем было околдовала дрёма, уже и замелькала в зрачках сонная слизь –круговерть, как «тук-тук-тук», условленным тройным заскреблась в дверь Каринушка – главная подавальщица, баба ласковая, томная, с глазами телячьими и крепкой, словно у молодки, грудью. А когда это было, чтобы Шорк красавицу не утешил? Перетирал – перешептывал по углам двор, что и фрейлины порой подметали муслином юбок лестницу в башню шутов, где еще два века назад намалёванные охрой на камне золотые бубенцы никак не выгорали со временем.

( Read more... )

У нее были такие руки. Большие. От самого плеча до запястий. Толстые и жилистые, летом обгоревшие на солнце до неприятного розовато-мясного ошкуривания. Зимой просто огромные, втиснутые в рукава кофты-самовязки.

Есть такой южный кустарник, кажется астрагал. Весь перекрученный и приземистый.
Она была точь в точь этот астрагал – пропечённая, пыльная, неуклюжая. А ладони ее выглядели просто пугающе. Два красных короткопалых обрубка. Раздутые и покрытые незаживающей коростой.

Она, приходила к нам. Садилась на табурет. Выкладывала эти опухшие куски мяса на покрытый клетчатой клеёнкой стол и вздыхала хлипко, как умеют вздыхать только крупные бабы: «Ооох. Сил нет моих никаких. Ручки мои рученьки. Бабнаташ, помажь своей мазью христаради».

Бабнаташа – моя бабушка. Розовощекая яблочная старушка-веселушка.
Шаркала на кухню, доставала из буфета трехлитровую банку и, прижимая её к животу, тащила туда, где потная, страшная и пахнущая многолетней усталостью, ждала гостья.

В этот момент я норовила сбежать. Куда угодно. Может быть, даже в ванную красить в тысячный раз ногти на ногах. Запах лака удачно забивал вонь содержимого банки. Волшебная мазь состояла неизвестно из чего, но клянусь, в составе был навоз. Пока я возила растопыренной кисточкой туда сюда, пока задыхалась от ацетона и жаркой потолочной плесени, они там священнодействовали. Что-то говорили, шептались, охали, ахали, смеялись – одна мелко и заливисто, другая, словно лягуха-мутант в пустой кадушке. Наверное, в тысячный раз обсуждали любовные авантюры модной тогда Марианны. Или Изауры?

Я сидела на краю ванны, прислушивалась к звукам за стеной. Ждала когда щелкнет замок в двери. Только тогда выходила.

- Опять ты с Марусей словечком не перемолвилась. Ишь какая важная цаца- королевна. А она тебя любит. Говорит «мне бы такую невестушку». Мишанька её видный парень, такой видный парень. Будешь, как за каменной стеной.
- Отстань! – грубила я, морщась. – И убери это. На столе, возле серообложечного Гальперина и двукассетника «Sharp» хамски красовалась банка с навозной мазью.
- Ну и зря, - бабушка обижалась. Хватала банку. Ковыляла на кухню. Там со знанием дела громыхала кастрюлей о кастрюлю.
- Заткнись! – кричала я. – Заткнииись! Не буду я встречаться с сыном дворничихи! Как ты себе это представляешь? Может, ты хочешь, чтобы я по утрам вместе с ними двор мела? И окурки подбирала?
- Бессовестная, - возникала в проеме с двумя пустыми кастрюлями в руках. Хмурилась. – Безделья надо стыдиться. Безделья. И гордыни. Вот ты переводчицей станешь – слово «переводчицей» она произносила брезгливо, точно касалась тонкими губами и беззубыми дёснами чего-то грязного - и что от тебя людям за толк? А Маруся наша – работница, каких единицы. Ты на руки ее погляди. Вот какие должны быть у человека руки … А уж нравишься ты ей…
- Видела уже. В говне они у нее. А я не для того учусь, чтобы в дворницкой гнить с дворничихиным тупым сыном - злилась я. Брала магнитофон, наушники и снова запиралась в ванной.

Тогда мне, кстати, было восемнадцать лет. Я была юна, мила и свежа, словно Дюймовочка.

( Read more... )

Как то всё сцепилось в одно: гон в комментах с Джу и Шакиловым, рассказ-победитель нынешней Грелки и падонкоффский конкурс, и придумалось мне трогательное и выбивающее слезу из жестоких падонкаф.

Придумался мне элитный столичный бордель, посещаемый пресыщенными олигархами, функционерами и дорогими иностранными гостями. В том борделе работали не топ-модели, не юные девственницы и девственники, и даже нет не козы, а настоящие мутантки и прочая нечисть, выведенная в тайных лабораториях лубянки специально в целях упорядоченного разврата. Главная героиня - возрастная дама, карьера которой начиналась еще в доперестроечные годы в интуристовских номерах. Когда даме исполнилось тридцать, ее куратор - серьёзный полковник спецслужб, предложил ей возглавить этот тайный дом терпимости при условии, что она сама пройдет необходимую мутацию. Дама была отчаянная, преданная своему делу и делу партии, отчетливо осознавала что годы идут и долго на Тверской ей не продержаться, и согласилась.

( Read more... )

В выходные снова гости. Шашлык, коньяк, беседы у костерка. Наши с Питоном друзья взыскательны и капризны. Им нужна пища! Много разной пищи! Я брожу по дому, словно призрак отца Гамлета. Белый оскал пустого холодильника ужасающ. Еще страшнее деревянный оскал пустого бара.

- Ну что, пора, - спрашивает Питон, уже утверждая.
- Пора.

Фонарик, нож, краги… Крепко зашнуровать берцы и проверить на месте ли ракетница.
Вдох- выдох. И перестать думать. В зоне нельзя думать. Только ощущать. На час или полтора стать зверем. Лучше опасным. Убить в себе внутреннего Розенкранца и превратиться в ноздри, глаза, уши и зубы. В гиену.

- Готова?

Ему хорошо. У него этот рубильник «зверь-не зверь» давно заклинило на позиции «ON». On-Python. И если мой внутренний Розенкранц нет-нет да и объявится, то его Гильденстерн давно уже мертв. Питону не надо притворяться. Он здесь и там одинаков – милоулыбчивое поползновитовидное, уже много лет безошибочно выживающее здесь и абсолютно уместное там.

А мне необходимо настраиваться. Нужно минут пять, лучше десять, представлять, что вместо неуклюжих рук и ног у меня лапы, а вместо обгоревшей в солярии кожи – шкура.

- Точно готова?
- Угмммм, - рычу по-гиеньи в ответ, и он довольно кивает.

Можно идти.

Зона рядом. Двадцать минут по пустырю, щедро сдобренному пустыми пивными банками, использованными презервативами и изоляцией, содранной ушлыми таджиками с ворованного кабеля. Изоляция похожа на змеиную кожу. Питон бледнеет – чует чье-то присутствие. Пытаюсь унюхать, услышать… - пустая затея. Перехватываю поудобнее нож, но Питон дает глазами «отбой».


( Read more... )

http://rualev.livejournal.com/409663.html

Без названия

По вечерам бункер затихал. Валентина Игоревна и Антонина Петровна разбредались по ячейкам, а мужчины оставались в кают-компании, чтобы выпить по рюмочке и побеседовать о насущном.

- Вот, Альберт Николаевич, хорошо было раньше! Трава какая! А небо! Заберешься на холм, обозреешь окрестности – и душа радуется. А сейчас что? Срамота! Глядеть противно, а уж чтобы наружу выйти… Тьфу! – Василий Перфильевич вздохнул и затянул болты на свинцовой заглушке иллюминатора.

- Истину глаголете, друг мой. Ведь еще недавно вполне терпимо было. Возвращаешься с ходки, кислород в баллоне почти на нуле, дождичком скафандр пожрало так, что от Антонины Петровны непременно влетит, а все равно тянет хоть еще минутку побыть на воле, полюбоваться на естественную красоту окружающей среды. Трава! Небо! Дааа.

- А фауна! Да в ту пору, Альберт Николаевич, как сейчас помню, мамонты летали.

- А кто, скажите мне, в ту пору не летал? Крокодилы? Летали… Ре-гу-ляр-но. Причём один красный, а другой в Африку. Свиньи? Летали. Ещё как! Бегемоты парочками туда-сюда шныряли. Идут на бреющем, гудят, брюхами за верхушки елок задевают. А мелочь разная? Хомячки, кролики, скунсы? Помните, какие они виражи закладывали? Просвистит мимо отбившийся от стаи скунс, аж динамики закладывает.

- Не травите, голубчик. – Альберт Николаевич откинулся в кресле и мечтательно прикрыл глаза. - А по мне, нет ничего прекраснее тающего в небесной рыжине жирафьего клина. Бесконечно-длинные шеи, грустные глаза, нежное шевеленье рожек… Грандиозное зрелище! А сейчас посмотреть не на что, а пройтись без вреда для организма даже в скафандре нельзя.

- За какие-то несчастные миллионы лет так испохабить мир. – Василий Перфильевич с сожалением посмотрел на пустую рюмку, поднялся и пошел к себе. Через секунду за ним отправился и Альберт Николаевич, кряхтя, кашляя и чуть подволакивая артритное левое крыло.

Раз. Вешаю под кат МПшную рассказку.

Два. Вопрос. Есть ли смысл МПшную рассказку расставить по швам, т.е. ввести лав-линию Профессор-Доцент, сделав доцента женщиной. И упомянуть что когда-то давно давно могло бы быть, но не срослось... что-то такое.

Три. Помните идею про "допиши рассказ за брата гения"? Будем ее делать или нет? Если да, то я стану много думать и насильно разводить авторов по группам с учетом степени их гениальности :Р.

Четыре. Есть еще одна идея литературного боя, который можно сделать на грелошном движке. Крепкая идея. Непростая. Морри предложила, а я повелась, как младенец на погремушку. Сделать жесткие мальчиковые тексты про "стреляющие ружья". Т.е. организатор называет игроку тип оружия, а игрок должен за довольно короткий срок сделать текст в котором это оружие "выстрелит". Пока думаем над формулировкой.

Пять. Я вас люблю.

Рассказ МПшный под катом (ляпы не правила)

( Read more... )