Он ее любил, он ее убил, а на гробе написали!
Уййууую совы нежные.
Она его любила, она его убила, а на гробе написали!
Уййууую совы нежные.
Она была писаришка штабной, а он тоже была она. Она ее убила, если че...
Уййууую совы нежные.
Она родила нелягушку, но неведому зверушку от неведома зверка... А он ее убил в бочку закатал а на бочке написал.
Уййууую.
Трагедия!
Вот мне с месяц как человек звонит один. Каждый день в полчетвертого звонит.
На мобилу.
Человек пожилой.
Звонит издалека. Из другой страны. Раз в день в полчетвертого, чтобы поговорить о погодах.
"У нас тут дождь. А у вас", - говорит пожилой человек.
"Слякоть", - отвечаю я.
"Плохо", - говорит пожилой человек.
"Ага", - отвечаю я.
"Извините, если отвлекаю. Потеплело внезапно", - ждет ответной реплики.
"Что вы! Мне приятно. А у нас морозит".
Пятнадцать минут метеорологических топтаний словами. Так дети или старики танцуют. На одном месте. Топ топ топ. Раз два три. А вчера было солнечно. Топ топ топ. Раз два три. А сегодня переменная облачность. Топ топ топ. Град с дождем и скорость ветра составляет...
Пожилого человека я знаю давно. Знаю и его семью. Точнее сына, который и вытащил пожилого человека отсюда туда. Сын хороший, ласковый, много работает женат. Милая невестка, домохозяйка, из местных, улыбчива. Двое внуков. Собственная комната в доме, собака и кресло в садике. И привезенная отсюда библиотека. И компьютер. И пенсия со страховкой. И крепкое здоровье, отличные зубы, недавно отлеченные сосуды, очередь на операцию по корректировке зрения, целых много лет счастливой жизни впереди.
А человек мне звонит и "здесь сегодня дождь". А потом как-то говорит "знаете, я каждое утро после завтрака выхожу из дома и иду гулять, сажусь в кафе, беру себе чай и сижу до вечера. Чай вкусный и булочки".
Вот хорошо ему! Где тут трагедия? Где уййууую совы нежные? Чай, вон, вкусный. Булочки. Тёплые поди. Еще и с маслом. А, между прочим, кто-то на помойках побирается, корочку сухую детишкам найти не может, кошечек отлавливает и варит из них бульон, чтобы накормить помирающую от волчанки старушку-мать. Уйййуууюйййй!
Пожилой человек, с которым мы и знакомы-то шапошно - сидели сто лет назад в одном кабинете, мне звонит в полчетвертого каждый день, чтобы рассказать о европейских плохих погодах. По-моему он тупо зажрался в своих заграницах. Или маразматик. Чо звонит то?
Но пугает.
Тревожит.
Настораживает.
Параноидальная виктимность и активная гомофилия... Сегодня утром я нашла довольно точную характеристику Агатиного психотипа.
Она не просто меня любит, но страстно вожделеет. И постоянно требует подтверждения моей к ней любви. Не верит, нервничает, сходит с ума, снова требует, снова не верит... Есть такие женщины - жалкие и назойливые, истеричные и самоотверженные до отвращения. Этих женщин постоянно хочется убить. Где-то внутри нарастает, свербит потребность взять и задушить. С удовольствием. Чтобы не мучилась. Не мучила.
Но гуманизм... Именно в порыве гуманизма ты не убиваешь, но отталкиваешь ее (женщину или кошку) прочь. Пшла!
Не понимают ведь. Не чувствуют что только что им подарили еще несколько часов жизни. Думают, что отвержены, нелюбимы, не нужны. Страдают. Припадают брюхом к земле, смотрят податливо и слезливо. И из того же самого гуманизма берешь их обратно. Втаскиваешь на колени, гладишь по спине. Говоришь "ну ладно ладно люблю". Давишь в себе тошноту и желание свернуть хребет набок. "Любишь"? - в глазах мольба. "Люблю"...
И так всю жизнь.
Кто-нибудь из двоих сходит с ума первым. Обычно не кошка.
Это было лирическое отступление. Вернемся к сабжу.
То что Агаточка не оставляет меня ни на секунду и стремится взобраться ко мне на руки/колени/плечи стоит мне принять любое устойчивое положение - пустяк. Привыкла. Привыкла и к когтям, запускаемым в меня томно и оргазмически. И к влажному коричневому рту, который трётся и трётся о мои щёки. И к тушке, в ночи обволакивающей мою голову подобно меховому ктулху. И к заднице, которую она характерно задирает, стоит мне появиться в зоне видимости... Но раздражает. Да.
Гомофилка хренова! Извращенка.
Это если с моей точки зрения.
С ее точки зрения - любовь.
Кокс ходит вокруг неё - поёт мурмяувы. Красиво поёт. Красивый кот. Простой, правда. Живущий инстинктами - поймать мышь, сожрать мышь, поспать, побегать... Мурмяувы, опять же. Не то плохо, что простой. Плохо, что кот.
Агата не кошка. Она человек, волей случая засунутый в полосато-хвостатую плоть. Кокс ей неприятен настолько, насколько идейной старой деве неприятен юный смазливый вертопрах. Равнодушна к мурмяувам, безразлична к поцелуям и вылизываниям ушей. Позволяет сидеть рядом и трогать себя лапой.
Но стоит Коксу занести над полосатым агатиным крупом свою стройную ногу и шоколадные тестикулы... Пшел!
"Мя"! - говорит Агата громко и отрывисто. Мя! Пшел!
Кокс простой, но лирик и аристократ. Голубые гены не позволяют ему завалить динамщицу на пол и воспользоваться ее неповоротливостью. Джентльмен. Если я, пропитавшись к Коксу сочувствием, пытаюсь придержать Агату за шкирку (давай... сам не можешь, так я помогу)он на меня ТАК смотрит. С осуждением. Мол, разве так поступают? Надо чтобы по согласию. По любви.
По какой любви? Ты что? Не видишь что она а)разборчивая фригидная дура б)ханжа в)психичка с сексуальными девиациями. Хочешь? Бери и не слушай голоса совести. С такими кошками (и женщинами) надо вести себя брутально и по-свински. Потом правда не отделаешься, но хоть свое получишь. Ну? Давай. Я подержу, а ты наскакивай! Заодно, глядишь, и от меня отстанет эта виктимно-параноидальная тварь.
- Нет! Нмя! - говорит Кокс едва слышно. - Я так не могу.
- Лирик... Одно слово.
Вчера, не выдержав очередных коксовых страданий, буквально наорала на Агату. Всё высказала. И про неуместную гордость, и про завышенные ожидания, и про глупые ее надежды на человеческие отношения со мной. "Ты кошка! Кошка! Иди погляди на себя в зеркало! Ты кошка, а не человек. Я не могу тебя любить так, как ты хочешь. И не буду. Почему ты не хочешь отдаться Коксу? Он тебе подходящ. У него тоже лапы и хвост. Он кот. Ты кошка...
Что ты о себе возомнила, вообще?"
Я орала, а она слушала. Клянусь, она всё понимала. Дословно. И в глазах ее, желтых и прозрачных таилась глубокая, просто бездонная обида. Отчаянная обида. Такая обида, которую можно увидеть во взгляде женщины, которой только что сказали что она не любима. И поймав этот взгляд, я как-то сдулась, замолчала. Махнула рукой. Вернулась к работе над текстом. И еще минут пять боялась посмотреть в сторону Агаты, потому что чувствовала на себе этот ее одновременно осуждающий и умоляющий взгляд. Она смотрела, не мигая. Исподлобья.
Словно говорила "ну как же ты так... ну за что? ведь многого не просила".
У. Сука... Подумала я и сгребла полосатую тушку с барной стойки, и прижала ее к животу, и поцеловала в грустную морду и сказала "ладно. хрен с тобой, маньячка. люблю.... но трахать все равно не буду"
Об этом нам рассказывал недавно один когда-то русский немец, а теперь совсем уже немецкий немец с именем Неадольф. Просто так рассказывал, к слову пришлось.
Отметил он также, что все ныне существующие Адольфы уже выросли, запенсионерились и, хотя уже давно избавились от стеснения, всё равно и по-привычке ведут себя несколько обособленно. И что, мол, если вдруг в компании встречаются несколько Адольфов, то обязательно понимающе рукопожмутся, а то и по плечу друг дружку похлопают.
Я как-то про это никогда не задумывалась, а тут вдруг представила, как два пожилых адольфобюргера тепло и очень с особенным взглядом друг на друга смотрят и так головой многозначительно кивают. Мол, эээх Адольф... Ну что брат Адольф? Непросто нам пришлось в юности, комрад геноссе. Непросто...
И еще я думала, что наверное надо пусть небольшим, пусть вынужденным, но мужеством обладать, чтобы жить всю жизнь немного всем вопреки. И еще думала, что странные кундштюки выделывает человеческая история, выправляя наши "нра" и "ненра" по своему усмотрению.
Казалось бы ну "что в имени тебе моем"? Ан нет. Истории есть дело и до имён, и до прочей атрибутики.
Ну так вот. Сегодня покупала талончик в метро. На пять поездок. И продала мне его женщина лет шестидесяти. На бейджике было написано ее имя и фамилия. Фамилию не помню, но пусть будет Миллер. А имя... Адольфина Адольфовна... Адольфина Адольфовна Миллер. И шестьдясят, а то и поменьше лет.
Т.е. родилась она после войны. В году 47м - 48м. И вот я думаю, ее мама и папа когда называли ее Адольфиной - они ведь наверняка шли вопреки. Назло. Или чтобы доказать что-то. И как эта Адольфина Адольфовна жила, училась, в пионеры принималась, комсомольские собрания посещала? И ведь не сменила имени. Могла. Но не стала.
Гордая такая фрау Адольфина.
А еще тоже вопрос. Как ее по-домашнему зовут? Фина? Альфа? Алина?
Вот это "плохонький, но свой"... Так оно знакомо и так уничтожающе безысходно!
И бесит! Бесит! Неудержимо бесит.
Плохонький, но свой.
Я даже интонацию эту слышу, и "охохонюшки" непроговоренные, и голосок шершавый и противный. Бабский такой. Таким голоском страдания тянут пьяненькие бабёшки. Тянут изнутри слюняво и навзрыд, сплёвывают вместе с семечной шелухой.
Плоооохонький, но своооой.
И хочется подойти к такой вот убогонькой, бестолковой, вялой бабе и взять ее за грудки и встряхнуть хорошенько.
И сказать: дура дура дура!
Дурища.
Ты одна, жизнь у тебя одна. Одна и твоя. Ничья больше, дура! Живи же ее. Оглянись. Небушко вон, птички-голубки шныряют, травка растёт. И все дороги, все пути - твои. Иди вперёд, напевай весёлое. Хочешь, делай карьеру. Хочешь, книжки пиши, картинки рисуй, выдумывай нанороботов и нобелевки получай. Хочешь... Да хоть шпалы таскай. Весь мир у твоих ног. Зачем же ты мир этот, как веревкой бельевой, сдавливаешь и душишь этим "плооохонький, но свооой".
Живи! А если суждено - будет! Встретишь счастье свое! И не плохонького встретишь, а лучше всех. Да и не встретишь если - не велика потеря, потому что будет нобелевка, картины маслом, километры выложенных шпал и орды нанороботов. Не в мужиках счастье бабское. Не вокруг них строится мироздание, и не они (но всего лишь медведи) трутся спиной о земную ось ;). Зачем это "плохонький но свой"? К чему? Разве что мама твердит, и соседки шушукаются за спиной. Дура! Поди отругай маму и плюнь соседкам в их рожи! Что они видели кроме облупленной скамейки, семок и потных мужских рубашек!
Плюнь. И живи ши-ро-ко! И верь в себя и в судьбу!
Вы знаете, я ведь совершенно честно это говорю и совершенно честно так думаю. И про шпалы, кстати, тоже. И фразу "плохонький, но свой" ненавижу густой, жаркой ненавистью.
***
Но вот тут как-то встретилась я с давней и уже было потерявшейся подругой. О прошлых знакомцах посудачили, поболтали про ипотечный кризис, про машиностроение, про литературу (а как же!)
Про жизнь тоже поговорили. Я про свою, она про свою. Оказалось, живёт она одна. Дочке десять. Квартира в Марьино -однушка. И замуж бы вышла, но как-то... не встречается годный, а лишь бы за кого, ясное дело, не хочется. А всё потому, что женщина она гордая и преотличная, и вся эта пошлость с "плохонький да свой" - не про таких женщин.
И потом уже расставались когда, она так обронила некстати: "Кран уже месяц течет. Надо бы сантехника, но некогда...". И пошла в метро.
Тут у меня внезапно случился приступ эмпатии и я так четко, так нестерпимо больно стала ей - давней и совершенно уже не моей подругой. И я спускалась по эскалатору вместе с ней, я толкалась с ней в часпиковом потном вагоне, то и дело тычась лицом в спину какой то лохматой девицы, и потом я ждала на сырой остановке троллейбус, а он всё не шёл, а когда пришёл и она-я втиснулась трудно в двери, оказалось что маршрут изменили и надо еще идти пешком. И дождь, и сапоги замшевые, поэтому надо обходить лужи. А чего их обходить, когда они везде. А дочка дома, наверное, не поужинала и сидит играет, поэтому надо спешить - покормить ребенка. И вот мы с ней - с этой моей неподругой шли (почти бежали) прямо по лужам, потом долго искали ключ от подъезда в сумке, потом тыкали стылыми пальцами в кнопки кодового звонка, а дочка не открывала - не слышала, наверное. И потом, уже выдумав (время уже позднее) всяких сташилок, мы ломились к лифту, а еще так хотелось в туалет, а чертов ключ так и не находился. Трезвонили, трезвонили, трезвонили в дверь... зажимаясь ногами и почти плача от бессилия.
И уже потом, когда дочка все-таки открыла дверь и снова нырнула за компьютер... Уже потом, когда были сброшены мокрые сапоги и решена проблема с мочевым пузырем... Уже потом, когда налилась вода в чайник, и мы с моей неподругой присели на табурет возле окошка, почему-то не переодевшись и так и не включив на кухне свет... Вот в этот самый момент я-она услышала, как из крана капает вода. Тоооненько. Капает и дребезжит о раковину. Бес-ко-неч-но. Уже месяц течет блин. Месяц... Из вечера в вечер. Ты приходишь, садишься за стол, ждешь свой чай, смотришь на полоску света из комнаты - там дочка играет или делает уроки... Сидишь, блин, опустив плечи и слушаешь этот бесконечный водопроводный реквием по себе.
И тогда от отчаяния приходит она - эта ужасная, позорная, бабская мыслишка... Плохонький да свой. Хоть какой. Лишь бы. Лишь бы не одна.
Капкапкапкапкапкап...
Жуть какая.
Они допивают бутылку. Становятся смелее, развязнее. Алеют яблочным хрупким румянцем. Начинают громче и двусмысленнее шутить, задорнее хохотать. И вот уже чуть выше задираются юбки и чуть чаще девочки ходят туда-сюда вдоль того самого штакетника, поглядывая игриво в сторону нашего участка.
Питон машет молотом - увлечённо и страстно. Ему не до жемчугов и улыбок. Я же - женщина, поэтому многозадачна. Могу и копать компостную яму, и следить. Копаю и слежу.
Вот пошептались, прыснули, снова пошептались. Хитро глянули на меня, безопасно ковыряющую землю вдали у сарайчика... Залились хохотком весело, задорно. Одна, светлолицая с качественным, благородным лицом брюнетка отчаянно дёрнула подбородком и направилась к забору. Остальные две замерли, похожие на смешливых лисичек.
- Зажигалочки не найдётся, - брюнетка оперлась локтем на штакетник, чуть хрипловатым голосом обратилась к мужчине... - единственному на всех этих пять наших - пять соседских -пять с другой стороны соток.
- Легко.
- А что? Неужели куёте? Неужели сами? С ума сойти! - Я не расслышала, скорее догадалась, потому что Питон начал гордо демонстрировать всякие поделки.
Я подняла с земли яблоко, обтёрла о штаны, с хрустом откусила. Отставила к дереву грабли. Поглядела еще с полминуты, как колышутся на тонкой бледной шее розоватые жемчуга, как аккуратные женские пальчики словно ненароком касаются сперва прозрачной мочки уха, играют с перламутровым (в тон ожерелью) шариком сережки, потом соскальзывают к глубокому вырезу, что-то там как бы случайно поправляя... потом вдруг вспархивают осенним ласковым мотыльком и садятся на Питонову ладонь...
Ржу, конечно. Перевожу взгляд на подружек-лисичек. А те замерли и смотрят... и ловят каждое мгновенье этого немудрёного спектакля, и каждая уже хотела бы стоять там у штакетника, порхать пальцами по мужской руке и чувствовать себя женщиной... женщиной...женщиной. А не наряженной в коктейльное никому не нужное платье матерью-одиночкой.
Не ржу уже. Рою эту компостную яму яростно и зло. И моя внутренняя гарпия рычит от возмущения и готова зарубить лопатой и брюнетку, и лисичек... Юююююююх! Вот так свистнет лезвие, прежде чем врежется в сонную артерию.
Я даже представляю, как катятся окровавленные :) жемчужины, как падают на землю, теряются в вялой уже траве... Но мой внутренний ангел весь уже истёк слезами и готов сам пойти и жениться на всех по несколько раз. Мой внутренний ангел - существо бесполое, но по мироощущению скорее М, чем Ж.
Рою яму, временно примирияю гарпию с ангелом, пообещав первой, что еще пять минут "штакетника" и убью всех троих кроваво и безжалостно, и напомнив второму, что чудеса случаются и девочкам этим непременно повезёт.
Повезёт! Непременно... И найдут они себе хороших добрых и умных мужчин, и на следующий год приведут их сюда, и сядут с ними за стол, чтобы пить мартини уже не в одиночку, чтобы было кому показывать жемчуга и осторожные ямочки между грудей... Чтобы не зря все эти платья, чулочки, туфельки...
***
И тогда я, пиляд, выйду на улицу вся в латексном лифчике, чорных лаковых сапогах, с хлыстом и без трусов. И залезу прям на штакетник, подожду пока все онемеют и спрошу елейным голоском. "Мальчики, ну... кто даст прикурить"?
Ну ладно. Сказала "а", так скажу и "б". А вы не думайте, что я записала вас в общество неприличное. Просто я заранее в верхнем абзаце расшаркаюсь, чтобы потом в комментариях была у меня возможность сказать "ну я ж говорю - говно история... теперь-то поумнела".
Подготовительная часть закончена, аудитория раззадорена, ожидает лулзов, сисек и признаний в педофилии. :)
***
Так вот около восьми (Господи! А как будто вчера) лет назад работала я на одну любопытную и не слишком чистую контору, которую крышевали ингуши. К персоналу крышевание отношение имело опосредованное, но добрая половина штата состояла из ингушей и чеченов. Ничего дурного сказать не могу и не буду, потому как работа есть работа и в офисе никаких таких конфликтов, кроме рабочих не возникало. А то, что каждый из нас держал за душой, он держал там и носил спокойно и с достоинством.
Заприятельствовала я там с одной чеченкой. Моего возраста, красивая умная баба. Отменный переводчик с английского и крепкий продажник. Хорошая тетка. В высказываниях осторожная, в поведении корректная. Когда надо - весёлая и своя в доску, когда надо - срежет словом так, что потом неделю куски склеиваешь. А еще она отменно готовила. Манты, пирожки, плов. Всячину всякую. То на работу притащит, поставит на стол - угощайся народ. То к себе позовёт. Гостеприимная была тетка. Валили к ней валом. А почему бы и нет? Жила она одна, была незамужем и без детишек, снимала очень большую двушку рядом с работой, так у нее все с радостью по пятницам собирались за ужином и разговорами исключительно на нейтральные темы. Сядем в гостиной, разольем вино по бокалам и кто о чем.
А она на кухне ловко, но не суетливо что-то ворожит. И вся такая крепкая, ладная, спорая, что завидки берут.
Сидели обычно часов до девяти, потом довольные и сытые разбредались по домам, чтобы в понедельник встретиться снова в офисе и заняться разными своими лемминговыми делами.
Но как-то раз не то вино оказалась неожиданно крепким, не то пиво забродило больше обычного, или манты на этот раз вышли вкуснее предыдущих, но засиделись мы допоздна. И уже ближе к полуночи непривычно взбудораженные лишним алкоголем коснулись вдруг обычно запретной темы.
( Read more... )
Исполнилось мне лет пять, не больше, поскольку дело происходило еще в Самаре (в мои шесть мы перебрались в нерезиновую). Жили в частном прекрасном доме - лучшем на улице Пролетарская. Не знаю уж на мой ли взгляд лучшем, или объективно, но мама до сих пор говорит, что дом был действительно хорош, велик и крепок.
Слева от нас проживала семья раздолбайская. Думаю даже, что алкоголическая. И дом у них был не дом, а черт те что покосившееся и некрашеное. И в саду непроходимые заросли лебеды. И вечно валился забор, обрушивалось крылечко и даже слива у них была всегда червивая, хоть и того же сорта что у нас. Словно все неприятности мира решили поселиться на их территории. Я тогда всё думала, что сказка про Лихо - это как-раз про Сидоровых (пусть будут Сидоровыми), и что однажды дядя Коля Сидоров по страшной случайности приобрел шкатулку/табакерку/кисет, в котором Лихо пряталось, а теперь никак ему от лиха не избавиться. Разве что кого удастся дяде Коле обмануть и передарить лихосодержащий сосуд вместе с содержимым. Ровно поэтому никогда я у Сидоровых ничего не брала. Боялась.
Впрочем, имелось на Сидоровском огороде нечто меня постоянно волнующее, а именно заросли какого-то кустарника, который взрослые называли по настроению то бузиной, а то и волчьей ягодой. Кусты сами по себе меня интересовали мало, но вот ягоды... Прозрачные, ярко-алые, сочные и на вид обладающие отменным и необычным вкусом.
- Смотри, не вздумай у Сидоровых эту бузину рвать. Ядовитая, - предостерегали меня мампапы.
- Волчья это ягода. Верная смерть, - пугала бабушка. - Даже руками не трогай, забудешься вот так и пальцы оближешь... Как мы без тебя?
Слушалась. Но манила ведь. Как манила меня эта, похожая на самые прекрасные в мире бусины, бузина!
Опять же червячок сомнения копошился в моей голове. К пяти годам я уже подозревала, что взрослые не всегда правдивы. И что им проще выдумать разное, чем пояснить истинную причину.
Именно поэтому, а также изнемогая от желания попробовать бузины, решилась я провести эксперимент. Благо под рукой была и сама ягода и свободный экземпляр devochkus obyknovenus. У Сидоровых околачивалась тогда какая-то не то невестка, не то золовка с дочкой - трехлетней диатезной юницей, вечно ковыряющей в носу и плохо произносящей букву "р". Девочка мне не нравилась. Активно не нравилась она и моим родителям, и моим друзьям, и даже собственной маме. Иначе зачем бы она регулярно на нее кричала и лупила по диатезной попе? "Ну, зачем я тебя только родила! Чтоб ты сдохла, дура!" - регулярно вопила мамаша, нашлепывая чадо по разным частям тела. Хм. Я тогда рассудила, что раз девочка никому особо не нужна, то что уж... Девочкой больше - девочкой меньше... Зато я точно определю для себя пищевую безопасность бузины и либо навсегда откажусь от своей нешуточной страсти, либо наконец-то предамся греху обжорства.
Ага. В какой-то из будних дней, когда взрослые порасходились по своим работам, а бабушки занялись домашними делами, я набрала туесок бузины (боже! как я страдала! как вожделела сочных, пахнущих свежестью ягод!), после чего тщательно вымыла руки с мылом, позвала свою "ассистентку" играть в "дочки-матери" и в качестве первого комплимента предложила ей "вкусный-вкусный завтрак".
Дитя доверчиво (я же старшая!) протянуло руку к ягодам. Наверное, ее никто не предупредил что бузина-яд и что не стоит доверять никому, даже пятилетним соседкам с красными бантами на хвостиках. Она кинула ягодку в рот, пожевала и сглотнула. Я с восторгом и некоторым ужасом следила за тем, как юница методично и с улыбкой жует собственную смерть и размышляла о чувствах, которые должно быть испытывала злая царица, накормившая падчерицу отравленным яблоком.
Девочка съела уже ягод десять - пятнадцать, когда внутри меня зашевелилась совесть. "Хватит! - сказала я, - Позавтракала уже". И отобрала оставшиеся ягоды, чтобы незаметно вышвырнуть их под лавку. Не то чтобы мне было страшно (не слишком я понимала, что такое смерть), не то чтобы стыдно. Скорее показалось, что принятой дозы достаточно и что не стоит злоупотреблять.
Мы поиграли еще минут десять и, сообразив что немедленного результата эксперимента мне вряд дождаться, я ушла домой. Ну не возиться же с малявкой в самом деле, тем более что всё равно уже нет никакого смысла в общении с ней. Решила я дождаться утра, поскольку уж утром то все бы стало понятно.
Дождалась. С утра истеричный вопль "золовки или невестки" разбудил и меня, и бабушку.
- Дура! Дура! Чего я тебя только родила? Чтоб ты сдохла, тварь! - орала "золовка-невестка". Ор сопровождался детским визгом и знакомым звуком шлепков плоти о плоть. Тумаков мамочка дочке не жалела.
***
- Меня мама снова побила, - она стояла по ту сторону калитки и ковыряла в носу.
- А живот у тебя вчера не болел? - Поинтересовалась я, не желая вовсе выслушивать историю мамо-дочкиных отношений но требуя ответа на мучивший меня вопрос.
- Неее-а. А давай в дочки-матери... А?
- Некогда мне. Дела.
Я сидела на завалинке и страдала. Нет, не от того что бедная девочка осталась жива. В целом, мне было ее даже немного жаль - никому не нужная, бестолковая... Даже вон помереть тольком не смогла. Страдала я от того, что окончательно убедилась "everybody lies". Родители наврали - ягоды оказались безвредными. Только к вечеру я сорвала одну и равнодушно зашвырнула в рот. Пресная, похожая на соплю. Совершенно неинтересная... Бузина, очевидно, не стоила ни потраченных усилий ни моей бессмертной души.
Но ни того, ни другого, ни тем более веры во взрослых было уже не вернуть.
Присели за угловой столик на открытой веранде. Взяли форельки. Всё чинно-церемонно, как и положено на встречах формата "взрослая мама-взрослая доча". Беседу вели тихую, неспешную. Обсуждали работу, курс доллара, кота Флокса, брата Владислава и цены на электрокотлы. Изредка вспоминали о том, что мы дамы высокодуховные, сокрушались, что давненько не бывали в театрах, озвучивали намерение сходить на какую-нибудь премьерку.
И всё это так благопристойно, вполголоса, так по-осеннему и так нежно, что хотелось сидеть и сидеть за этим столом, ковырять вилочкой в форельке, щупать коньячный бокальчик за тёплый бочок и, вообще, получать тягучее терпкое удовольствие от бабьего лета.
Но недолгой была наша идиллия. Недолго мы, словно бездумные пелопоннесские нимфы, наслаждались пищей и солнцем. За соседний стол присела молодежь. Золотая молодежь. Серьёзно. Ребята слиняли с лекции в рядом расположенной "плешке" и решили хлопнуть по пивку в елках-палках поблизости. Золотые наши ребятки - светлое будущее России.
Трое молодых людей одна девушка. Первый - крупный, ухоженный, уверенный, с изрядной долей мизантропии во взгляде, но улыбкой добродушного барина брюнет. С очень хорошим кожаным портфелем, в дорогих брендовых очках, но в шортах и шлепках. Олигарх-мини.
Второй - сухощавый, невысокий, злой. Татарин или ингуш. Такое типичное лицо. Пронзительное. Настырное. Одет скромно, невычурно. Руки нервные очень. Все время в движении. Опасный юнец, непредсказуемый.
Третий - человек-говняшка. Из тех, кому сразу, с первого взгляда клеишь ярлык "вечный мудак" и стараешься держаться подальше, чтоб не запачкаться. Весь такой гламурно-хорошенький, с капризными пухлыми губами, с укладкой дорогой и аккуратной, с безвольным подбородком и манерой говорить "в растяжку". Плохой. Шестёрка и подлец. Понятно, что всё это моя имхастая физиогномика, но чем богаты...
Девушка была скромна. Симпатичная бледной, уже не славянской, но скорее московской такой анемичной свежестью. Вроде розовой герани в горшке. И стрижка каре ей шла, и простые немудреные джинсики, и улыбка - немного извиняющаяся, словно она вот не хотела ни пива, ни компании, но пришлось. Кстати я так и не поняла, с кем из троих она сюда пришла. Но очевидно не сама по себе. Потому что очень старалась нравиться.
Знаете, я люблю молодежь. Люблю их - лобастых, настырных, шумных. Люблю их грубость, честность, максимализм и уверенность в том что вот-вот и они обретут истину, найдут лекарство от рака, заработают все деньги мира и оккупируют галактику. Люблю за безудержную браваду и пугливое хамство. Люблю за неуверенность и страх, упакованные в развязность. За всё люблю. Я, знаете ли, тоже была такой. Ну тогда... когда травка зенелела...
Поэтому, случись какой возрастной конфликт, я всегда в душе выберу сторону молодежи, хотя вслух стану, разумеется, защищать интересы своей возрастной категории.
Так вот, когда этот "золотой" квартет устроился за соседним столиком и стал шумно требовать пива и сигарет, меня ничуть не покоробило. Не покоробило и тогда, когда мини-олигарх начал высказывать официантке какие-то свои мини-олигархические претензии. Даже тогда, когда юнец-говняшка, пошатываясь (видимо, это было уже не первое пиво за сегодня) пошел к банкомату, по дороге вопя, что это папина кредитка и там "дохуя бабла", и что сейчас они будут гулять на всю Серпуховку, меня не скривило.
Ну, молодой. Ну, говняшка глупоголовая. Ну, подфартило с предками... Что ж теперь, за это его убить что ли?
И даже когда "мальчик-говняшка" не удержал пьяненькими ручками пластик и обронил карточку на асфальт, а потом объявил всем вокруг, что там все равно "вонючие десять тысяч и кто будет за этими копейками нагибаться", я только поржала.
Хочется. Понятно, что хочется молоденькому-бедовенькому вот так прихвастнуть, поиграть, пошалить на глазах у всех. Чтобы вызвать раздражение или зависть. Чтобы вызвать... Чтобы смотрели, качали головами, осуждали.
Мне тоже когда-то хотелось. Кредитки у меня не имелось да и сейчас она - вещь бестолковая), но имелась юбка-мини и страсть к эпатажу всех и вся. И мало-мало мозгов. Но зато много-много гормонов. Вот и шалила!
Поэтому, пусть и нынешние шалят, пока молодые...
Знаете, даже тогда, когда "татарин" обматерил "говняшку" и сказал, чтобы тот не бузил, а пошел и забрал карточку, а говняшка, раскинувшись театрально на стуле, стал вопить, что это его личное дело... И даже тогда, когда он всё-таки одумался, но снова не смог повести себя по-человечески, но окликнул уборщицу и капризно приказал: "я там уронил... принесите" - я как-то стерпела. Как-то нашла оправдания. Мол пьяный и дурак, а то, что остальные хохочут - молодые же. Что с них взять?
Да еще и уборщица оказалась годной бабой. Нахуй не послала - нет, но спокойно так отмахнулась от говняшки и пропела зычным, красивым голосом : "тебе надо, сынок, так поди и возьми, вон, я ее в помойку выбросила".
То есть, оно всё как-то сдулось, и не перешло в острый конфликт. И я благостно вернулась к форели и беседам о коте Флоксе, но тут... они начали материться.
Слушайте, я сама обожаю подпустить хуёв и в текст, и в речь устную. Знаю, что многим из вас это не любо, но чо уж... что выросло, то выросло. Но я никогда!!! никогда не подозревала, что меня может просто перекрыжить от чужого мата. Так вот, меня именно перекрыжило. Накрыло сразу и основательно! Так громко, так площадно, так скотски матерились эти сливки общества - наша будущая элита. Не задорно, не зло, не осмысленно. Не для соли и перцу и не для того, чтобы кого-то плохим словом обидеть. Но скотски и во весь голос. С совершенным безразличием к тому, что рядом люди, пожилые люди, старые люди, разные люди. Над серпуховкой стоял равнодушный громкий мат золотой молодежи. Мат убогий, примитивный, интонационно-неокрашенный, от чего еще более мерзкий.
У меня возникло отчетливое ощущение, что этой "золотой" четверке действительно и глубоко насрать на всё, что происходит вне их блестящего мира. Что их столик, их бухло, и их "хуи" и их светлое будущее - единственное, что несёт ценность. А еще я ощутила их полную безнаказанность и абсолютную уверенность, что и елки, и палки, и официантка, и бабье лето, и я, и моя мама, и пожилая пара напротив, и даже кот Флокс, который отсутствовал физически, но виртуально витал над столом, как кремовое облако суть твари дрожащие и холуи молчащие. И что все мы (включая Флокса) антураж для их бриллиантовой жизни.
Тогда мне захотелось встать, подойти к ним и молча перевернуть стол. Чтобы кружки летели на бетонный пол и разбивались, а пиво выплёскивалось прямо им в хари. Хотелось подойти к ним и раздавить бычок о чью-нибудь жирную ладонь и, может даже, ткнуть кого-нибудь в пахнущую дорогим парфюмом шею тупой вилкой.
И я испугалась, потому что поняла, что мне вовсе не загасить их захотелось. И не чтобы они заткнулись, перестали материться, извинились, может быть. И не перед мамой моей было мне стыдно. И не в хуях площадных было дело. И даже не в сытых их личиках. А в диком желании, чтобы эти щенки наконец-то очнулись и обнаружили рядом меня - людь человеческую обыкновенную. Чтобы хоть на полмига предположили, что, кроме них, есть еще кто-то - может, некрасивый совсем, или старый, или нищий, или голодный, или деликатный и краснеющий от слова "лифчик". И чтобы им стало понятно, что людь человеческий имеет право быть и умеет бить. Насмерть.
Но я, естественно, засцала.
Вывод как бы уже сам напросился вместе с обобщениями и цитатами из В.И. Ленина.
Дети мне не мешают. Наоборот. Есть что-то правильно-пейзанское в топоте, визгах, криках, смехе и регулярном зычном рёве. Без этого звукового фона, а также без петуха, проживающего в соседнем квартале, истеричной соседской «болонки Баскервиллей» и радио Шансон, регулярно доносящегося откуда-то слева не сложилось бы нашей щербинской дружелюбно-похуистской атмосферы. А так всё путём: там орут, тут вопят, здесь матерятся, слева воет болонка, справа визжит крепкозадая Оксанка, и мы по наковальне молотом боооом –тюк-тюк… бооом-тюк-тюк.
И над всей этой дачной какофонией детский смех. Как восклицательный знак.
Детей много. Про «разные» лукавлю, разумеется. Есть дети совсем постоянные – трое пацанов лет пяти-шести. Эти солидны, по-крестьянски немногословны, коренасты и на наши фрукты-овощи зарятся исключительно за компанию с «городскими». Условно-постоянные, то есть городские, приезжают по выходным. Отличаются анемичностью и пугливым любопытством. Один такой бледненький и тощенький бывает чаще остальных.
( Read more... )
Таджик где-то напротив в парке поёт надрывно, громко.
У-юй...
Поёт не стесняясь своего хриплого голоса, не опасаясь ни вальяжных милиционеров, ни суровых, но справедливых наци.
У-юююй... поёт таджик. И что-то такое про "совы нежные".
Громко-громко. Страстно. Печально.
"Про родину поёт. Чувствуется как сердце рвётся", - роняет уборщица и сглатывает солёный ком.
У-юююй - поёт таджик.
Мы всей конторой толпимся у окна и норовим разглядеть азиатского карузо. За кустами не видать.
Уууйййааа... лай лай лай лай - поёт таджик. Поёт об ауле, о красавице жене, о семнадцати раскосоглазых сыновьях и о луноликой дочери. О матери поёт. Об отце. Поёт о горячем домашнем хлебе и еще о чем-то таком, о чём хочется кричать, оказавшись по своей или не своей воле на чужой земле. То есть мы слышим только "уууйюйсовынежные", но понятно же всё. Всё понятно.
Уййюююай... - взмывает изнурённая нерусская душа в московское, истыканное высотками и куполами церквей небо.
Внутри садового кольца, на лавочке с логотипом "МТС", что напротив Макдональдса, выплакивает свою тоску по дому одинокий таджикский пастух.
Уй!
И замолкает на высокой нескончаемо-скорбной ноте.
Зы. Вопрос. Тока честно. Кто-то видит в этом тексте что-то окромя слезодавилки? Мол, ой какой нищастный бедный таджик поет песню жалка.
Шла Саша по шоссе или вроде того.
Передо мной, размахивая сумкой, коленками, локтями, ягодицами и проч. двигалось юное, но уже вполне годное к гендерным отношениям, существо женского полу.
Хорошенькое существо. Весьма. Ну, насколько мне позволял судить обзор. Расстояние от меня до сабжевой особи составляло метров пятьдесят.
Шли мы так гуськом с полчаса, а то и больше.
А меж тем, погода была расчудесная, пели перелётные птички, светило солнышко, девичьи розовые пятки в тугом бандаже цветных босоножек эстетически доставляли, и даже мне, пожилой кокетке, хотелось осеннего непродолжительного флирта и каких-нибудь глупостей, вроде эскимо и водки.
Понятное дело что в мои сорок лет, с моим значительным интеллектом, заметным целлюлитом и статусом замужней женщины на глупости рассчитывать не приходится, поэтому я со старушечьим похотливым любопытством следила за девушкой. Следила, грезила воспоминаниями о беззаботной студенческой юности, когда вечером с подружкой Светкой мы устраивались на балконе и хвастались друг перед другом сегодняшними женскими блиц-победами. В список включалось всё: начиная от вожделеющего взгляда соседа дяди Коли, заканчивая десятью копейками, выцыганенными в столовке у университетского казановы - А. Смирнова. Туда же в триумфальный перечень вносились любые полученные за день предложения познакомиться, приглашения в кино, парк, кафе-мороженое и общагу; мужские умоляющие, восторженные, алчные и осуждающие реплики и взгляды; знаки внимания и всё то, что могло за них сойти и так далее и тому подобное.
( Read more... )
Себе и Светке.
Получится что-нибудь из Верпалны или нет, сдуемся мы через месяц-два или, наоборот, наберём темп и выйдем на единственно-верный формат работы - не знаю.
Но завидую.
Потому что уже сейчас мы со Светкой - очень везучие люди.
Нам вдруг дали возможность приобрести уникальный опыт общения с совершенно разными, совершенно непредсказуемыми, абсолютно удивительными людьми.
Понимаете, так или иначе человек существует внутри какой-то определенной социальной страты. Приятелей, друзей, знакомцев подбирает себе оттуда же. Сознательно или нет. Как рыбка в океане, которая может находиться лишь на одной глубине - плюс минус какое-то количество метров, так и человек... И этот рыбка-человек может действительно быть очень мудрым, опытным, проницательным и эмпатом насквозь, но всё это лишь на доступной ему территории. А о том, что там в глубине или что там на поверхности океана, мудрый человек-пескарь может лишь догадываться.
Вот возьмем, к примеру, меня с моей уютной жжшчкой, тегами "бабодурское" и "учу как жить", с эдакой высокомерной иронией-самоиронией, мол "плавали-знаем, с привычкой навешивать ярлыки, но с умением сомневаться в правильности этих ярлыков, со способностью изредка думать, слушать и менять-корректировать-не менять мнение в зависимости от полученной аргументации.
Возьмем меня с моим не таким уж крошечным жизненным бабодурским опытом, с неплохой коллекцией человеческих архетипов, с вполне достойной эмпатией, но отвратительной интуицией и отсутствием логики. Плюс тщеславие и прогрессирующий звездизм! Возьмем меня с моей кокетливой уверенностью в том, что уж я то разберусь... разгляжу... пойму...
Возьмём и надаём по башке тапочкой, приговаривая "Дура! Дура! Дура! Все люди разные!"
И посмотрим на результат тапочкотерапии года через три :)
Я немножко поточу сознанием. Немножко гоню. Сильно туплю. А что еще остается бабе-пескарихе, которую уже третий месяц колбасит из стороны в сторону, сверху вниз и снизу вверх. Которая, еще недавно была уверена в том, что её рыботипология безупречена и завершена, а тут ей рраз - и указали на глупость.
Как всякий коллекционер, я лелеяла свою гордыню. Но тут пришла Верпална Мендельсон и насмеялась надо мной. Пояснила невзначай, что можно прожить тысячу лет, можно пропутешествовать десятки тысяч миль, но ежедневно встречать кого-то, не похожего на остальных.
И сначала я не поверила, потом удивилась, потом застеснялась. А теперь абсолютно счастлива. Коллекционеры меня поймут. Поймут восторг и трепет, когда вдруг обнаруживаешь чудо, с полминуты перебираешь в мозгу имеющиеся в наличии классификаторы, а потом изумлённо и радостно извлекаешь из коробочки наклейку с надписью "уникум".
Вчера мы пили текилу с девушкой. Немного текилы. Очень немного, чтобы потом не спать всю ночь. Но я не спала. Я тщетно пыталась вербализовать образ. Подыскивала слова, сравнения. Подбирала цветность и консистенцию. И ничерта не выходило. Потому что меня, моих знаний, моих ощущений, опыта пресловутого не хватает для описания этого человека.
Самодостаточность? Нет... Спокойная внутренняя мощь? Нет... Просыпающийся Ктулху ;)? Ржу, разумеется...
Я смотрела на яркую, красивую, очень коммуникабельную, легкую девушку, и чувствовала что под всей этой легкостью и улыбчивостью таится слишком неподвижная, слишком нейтральная, слишком плотная масса... взрывоопасная. С мощностью какой-нибудь атомной бомбы. Мне было страшно... и завидно. До скрежета зубовного.
Мне бы ее возраст, ее внешность, ее потенциал! Или хотя бы стать тем человеком, для которого однажды случится "большой взрыв" и создастся вселенная... (была бы бабка дедкой)
Мне бы это всё... И пусть адронный коллайдер сцыт от ужаса!
Вычитать и умножать
Учат в школе учат в школе учат в школе.
А я в самый свой первый первый сентябрь облилась какавой в школьном буфете.
Прям так и опрокинула липкую какаву на свой крахмально-чудесный парадный фартучек.
Прям после второго урока из хрустящей белоснежки превратилась в гадкого утёнка.
Сидела вся мокрая, несчастная, с огромным коричневым пятном на пузе, обвисшими белыми бантами на коротко-стриженой башке и слезами в глазах.
Не то чтоб рыдала, но сцуко обидно же - все красивые и важные, а я в какаве.
И вот сижу я, капаю слезами на парту, давлюсь всхлипами - гордая же. И подходит ко мне нуууу очень красивый мальчик. Прям весь рыжий, конопатый, огненный и отчаянный.
- Чо ревешь? - спрашивает. И рукой к банту тянется, чтоб значит за него дёрнуть и совсем испортить мой деловой имидж.
- Да вот какавой облилаааась, - взвыла я, почувствовав одновременно и защиту и опасность. Причём опасность была щекотно-приятной и носила явно гендерный оттенок.
- Покажь!
- Гляди! Как я домой пойдууууу. Мама заругааает.
- Да. Это ты правда здорово облилась. Точно заругает?
- Тоочно.
Тут я перестала сдерживать рыдания и задрожала плечиками и бантами изо-всех своих женских стадальческих сил.
Немного напуганный, но всё-равно храбрый он сел рядом, чтобы меня поддержать и по-мужски утешить, подарив красивый ластик со слоном.
Сидел он со мной всю первую четверть. Потом коварно изменил, но это уже другая история.
А первосентябрьская история с фартуком в какаве закончилась замечательно. Я обрела защитника и ухажера, получила долю внимания от учительницы, что, заметив моё фартучно-пятнистое горе, немедля записала меня в любимицы, а также получила изрядную долю непрогнозируемой любви и жалости от родителей. Обнаружив меня в слезах и какао, они немедленно расстроились (видимо какие-то свои проекции у них сработали) и потащили меня в Детский мир за новым фартуком (пятно, кста, благополучно отстиралось), новыми сандалиями и внеплановым игрушечным пёской.
Эта. С праздником всех, кто считает 1е сентября праздником.
Ни дурно совместимая национальная ментальность (простигосподи за это говнослово), ни социальные или конфессиональные (этих и не заметила вовсе) отличия, и даже не кулинарно-бытовые пробелы моего советского воспитания... Нет!
А тот самый верхушечный благоприобретенный культурный слой из моющих раму мам, курочек ряб, шхун под алыми парусами и прочих ассолей, лукашиных, хаврошечек, вовочек и чапаевых.
Казалось бы, фигня какая! Казалось бы, ну и что с того, что твои контекстные шуточки и аллюзорные каламбуры, даже переложенные на неплохой турецкий, не доходят до принимающей стороны! Ну что с того, что фраза "кажется, дождик начинается" ни несет здесь ничего, кроме прямопрямого метео-значения! И наплевать на то, что песенка про чижика-пыжика никому здесь не забавна, а "жениться нужно на сироте" отчего-то вызывает долгоиграющие обиды!
Привыкаешь же. И либо отказываешься напрочь от попыток расставить собственный багаж по чужим культурологическим полочкам, либо расставляешь осторожно-осторожно, чтобы ни дай бог не задеть никого своим лубочно-союзмультфильмовским интеллектом.
Привыкаешь. Но все-таки раздражает, да.
В какой то момент начинает зудеть исподволь и гадко! А потом и потихонечку бесить! Не только тебя, но и того, кто рядом с тобой мучается точно-такой же проблемой, всякий раз обращаясь к первоисточникам и раскладывая свои шутки и анекдоты по полочкам, давно уже не ожидая "считывания влёт".
В какой-то момент случается частичная инкультуризация (слово охренительное!). В какой-то момент он перестает кривиться от посылов в баню, а ты вдруг осознаешь что здесь тоже есть анекдоты про чукчей, только турецкие чукчи называются по-другому. А так... чукчи они и в Турции чукчи. А герой национальных турецких анекдотов Темель проходит на анекдот. ру то под именем Васильиваныча, то некоего Абрама, а то и "новым русским" обзовут.
Забавно.
Куда забавнее то, как неожиданно ложатся твои родные реалии на чужой менталитет (ггг. и снова говнослово).
Десять лет назад. Или чуть больше! Притащила из Москвы кассет с любимыми фильмами, смотрела по выходным. И как-то вдруг "присела" на меня крылатая фраза из Волги-волги кажется... ну та самая, про "алё гараж". И, как всякий лингвистический мусор, присела надолго и плотно. Где-то месяца два я пихала этот алёгараж куда ни попадя. Долго ли коротко, заразился алёгаражем мой б/у туркомуж, тем паче и "алё" и "гараж" слова турецкому уху не чуждые. Теперь, вместо интеллигентного османски-выдержанного "эффендим", он ничтоже сумняшеся отвечал на телефонные звонки алёгаражем, идеально удерживая аутентичную интонацию и произношения, но абсолютно не ведая контекста.
Перебрался "алёгараж" и в бытовое общение. Т.е. когда ему надо было привлечь мое внимание он махал рукой и так бойко, совершенно по русски орал "Алё! Гараж!" Порой меня это приятно радовало, порой здорово злило. Да и ладно. Тем более, что вскоре стало мне не до гаражей вовсе и не до культурных взаимопроникновений.
И забыла бы я про этот незначащий алёгаражный эпизод и ничего бы про него не написала, если бы не недавний отпуск.
Сидим на пляже, пьём айран. Слева свекровушка турецкая, посередке я, справа турецкая же золовушка. Хорошо лежим! Солнце, песок, турки кругом ходят. Музычка из динамиков бумс бумс бумс ориентальная попса. Вопит так, что рыба в море глохнет. Умудряемся, однако, вести беседу. Ну то есть я веду две беседы. Одну левую - со свекровью. Одну правую - с золовкой. И тут свекрови втемяшивается что-то сказать дочери, т.е. собственно золовке. Раз говорит - та не слышит. Два говорит - та не слышит. Три говорит...
На четвертый раз переваливается через меня, тычет в дочку свернутым в трубочку гламурным турецким журналом, и орет, перекрывая голосом Таркана : "Алё! Гараж!"
Идеально удерживая аутентичную интонацию турецкая старушка кричит на весь деревенский пляж:
Алё! Гараж!
Подумать только! Десять и еще немного лет "алёгараж" живёт сам по себе на самой окраине Стамбула.
А мужики то не знают ;)
То есть вот того размера. Того!
Пока промежуточно достаскиваю то, что было мне трагично мало, а теперь великовато.
Но мысли о скудости нынешнего моего гардероба одолевают. Одолённая мыслями, гламурная я посетила ГУМ. Да вот буквально на днях. Сразу после Буфеста, насытившись духовным, направилась в ГУМ радовать глаз гламурным шмотьём.
Ну что я вам скажу, дорогие мои девушки! Грустно.
То, что мне нравится, стоит неприличных денег. А то, что стоит денег приличных, мне не нравится.
Вот такая я, извините, капризная сучька. Хочется мне всяческих Прад и Макс Мары, и Эскады, а также Арманей и Соней Райкелей. Гламурный ктулху расчервивил мой моск и поселился ровно посередке между правым и левым полушарием.
Кстати, я довольно точно знаю, когда именно случился акт моего грехопадения, и когда я получила виртуальное яблоко раздора от Змия Потребления. Ровно с тех пор я не могу спокойно дышать при виде какой-нибудь умопомрачительной шмотки. У меня отказывают ноги, руки, язык и ЦНС, и я в состоянии только шевелить глазными яблоками… да еще слюной течь.
Во всем виноваты турки!
Ведь до того момента я была девицей высокодуховной, почти тургеневской, сердцем трепетной. Мне что Живанши, что Черкиза – всё было едино, лишь бы жопу прикрыть.
А тут…
Устроилась я как-то на турецкую строительную контору. В году, кажись, девяноста третьем… Ну да. Как-то так. И надо было такому случиться, что ровно через месяц после моего трудоустройства, получила фирма два контракта в Подмосковье. Турки, обычно, люди жадноватые, но тут так встали звёзды... Короче, я еще зарплаты не получала толком, а тут мне выдают премию. Аж целых девятьсот долларов США! Ничо себе! Девятьсот!!!
Нежданно-негаданно! Абсолютная халява!
Я когда конвертик вскрыла, аж остекленела взором. Пересчитала когда, всем остальным остекленела. Так и сидела минут пять остекленевшая и неподвижная. Но в голове у меня мысли метались туда-сюда, подобно рою взбудораженных пчёл.
Девятьсот! Ё маё! И еще зарплату послезавтра дадут!
Да я блин просто Крёз! Нет! Я жена Крёза! Нееет! Я его любовница!
Теперь скажите мне, что сделает нормальный человек, получив на руки неожиданную и довольно приятную сумму денег?
Правильно! Он пойдет и купит холодильник! Ну, в смысле что-нибудь полезное. Нужное.
Или станет копить на что-нибудь нужное. Или не знаю… Маме (мужу) отдаст, пусть накопит на нужное.
Так вот когда я поняла, что если я сейчас отдам денег маме (или мужу, не помню я тогда замужем была или нет) – не видать мне их как своих ушей. Зато будет блин холодильник.
Ну и нафиг мне холодильник, если я могу сейчас пойти и все эти девятьсот долларов потратить на то, чего никогда-никогда не могла себе позволить. Имею блин право!
Не хочу холодильник! Хочу настоящую красивую потрясающую модную чтобы-ни-у-кого-не-было незнаючто! Что-нибудь! Главное, чтобы роскошно. И быстро, иначе здравый смысл может вернуться мне в голову и вынудить меня к приобретению холодильника.
Короче, я расстекленела живенько, конвертик в сумочку сунула и бегом-бегом в Петровский Пассаж (благо, он через дорогу находился). Раньше я в Пассаж этот как в музей ходила – подивиться и поглумиться (мол, что за дебилы тратят такие деньги на тряпьё). А тут я в Пассаж зашла просто как Джулия Робертс из «Красотки». Подбородок вверх, шаг широкий, лицо расслабленное. А в ушах шумит восторг, нетерпение и “pretty woman”.
И вот ходила я по этому Пассажу с этим лицом, и чувствовала себя хм… победительницей. Главное, что продавцы, что буквально вчера меня не замечали, и отворачивались, разглядев на мне дешевенькую рыночную обувку, вдруг как-то засуетились, оживились и стали меня наперебой зазывать к себе.
Почуяли видать запах того конвертика.
А я смотрела на витрины не глазеюще-тоскливым взглядом, но выбирая чего бы мне такого шикарного себе купить.
( Read more... )
Степень успешности определяется очевидно сферическивакууумной востребованностью соперницы у сферическивакуумных самцов.
Если самка А отчего-то решила что самка Б имеет больше шансов получить в собственность годного самца - всё. Холивар обеспечен. Уверена, что когда-то каждая женщина была оборудована ядовитым жалом и сопутствующими устройствами. Узрев соперницу женщина подкрадывалась со спины, вонзала жало в удобное место и всё.
Лакримоза.
Если подкрадывание со спины не удавалось, то женщина сперва выпускала облако наркотической пыли. Усыпляла бдительность жертвы. И цап!
Лакримоза.
Потом поголовье женщин стало резко уменьшаться и йад из жала как будто бы изъяли. Но часть мозга, отвечающую за механизм уядовления, оставили. И какбэ обезжаленная женщина теперь вынуждена пользоваться доступными средствами, а именно словом. Неизвестно еще что хуже. Вот буквально минут десять тому назад я стала жертвой такой атаки со стороны нашей главбухши. Атака эта за сегодня не первая, а за последнюю неделю даже не двадцать первая. Но я "в домике", в панцире, в иголках и шипах. Меня так просто не возьмешь!
"Ах Ляля! Ты так похудела... Ты так прекрасно похудела...
Всё ясно! Плавали знаем. В эфир пошел анестезирующий наркотег. Щаз кааак вдарит! Поэтому Ляля втягивает живот, напрягает пресс и готовится к неизбежному ужаливанию. Куси меня! Куси!
"Но куда же делась грудь? Осторожнее... А то муж уйдёт к другой".
( Read more... )
Элкин пост про квас.
Обнаружилось, что долгая жж-депривация положительно влияет на мои копирайтерские способности.
http://solipsistka.livejournal.com/1315
смотрим и говорим, что мы с Элкой гении.
И, разумеется, пару слов о квасе.
Сидим тут с моей турецкой бабкой на балконе. Кругом такая жара, что с чаек пот льётся прямо на наши головы, но высыхает еще в небе. Спасаемся от жары, понятное дело, питием разных напитков, от чая, до айрана и обратно.
- Лимонаты бы, - вздыхает бабка, кося хитрочеркесским глазом.
Это она не просто так мечтает вслух, а тонко намекает, чтобы я оторвала свою задницу от стула и пошла бы к холодильнику за холодной-прехолодной кислой-прекислой вкусной-превкусной настоящей лимонатой. Не за липкой лимонадом, что в бутылках, а за лимонатой, той, что делается вручную из давленых лимонов, ледяной воды и свежих листиков мяты.
Я, расплавленная от мозгов до ногтей, намёков старательно не понимаю. Бабка, кряхтя, ковыляет к холодильнику сама. Притаскивает два дымчато-потных бокала и мы медленно, чтобы не растерять ни капли вожделенной прохлады, смакуем ли-мо-на-ту.
- А у вас в Руссии что пьют, когда жарко? – интересуется бабка. Она у меня краевед знатный, ей бы всё разведать про чужие города и веси
- Ну, пиво пьют.
- А безалкогольного?- хмурится бабка. У нее случаются периоды беспричинного ханжества, которые, слава Аллаху, довольно скоро проходят.
- Ммм… Ну там лимонад в бутылках, фанта, кола, минералка… Вода тоже. Чай холодный.
- Айран?
- Нуууу, - тяну я лениво… Разговор о прохладительных напитках утомителен и пуст. – Тоже пьют иногда. Кефир вот есть. Простокваша. Тоже вроде айрана, только не айран.
- Всё? – бабка недовольна. Она рассчитывала на экзотику, а получила малоинтересную информацию.
- Вроде… О! Квас! Мы употребляем квас! – оживляюсь я, понимая что только что обнаружила реалию, которой в Турции нету. Нету! Нетушки!
- Кывас? – Напрягается бабка в предвкушении информационного экстаза. – Это что за такой кывас?
- Ну, это такое… - притормаживаю и соображаю, как лучше пояснить про сусло, сахар, черный хлеб, воду, процесс брожения, пену, окрошку, проч. – Ну это такой как будто лимонад, но и как будто пиво, не алкогольное, то есть слабо… ну очень слабо алкогольное, на хлебе замешивается, и стоит несколько дней, там еще пена, как у пива, но это не пиво, и туда сахару надо, чтоб сладкое, но не очень, а больше кислое, но это кто как любит… Разливают из бочек, но и в бутылках есть, а , в целом, очень, просто невероятно гюзель штука. Ну очень гюзель. Особенно в жару. Пьёшь, и прям нутро всё ликует. Ааах.
- Чего? Чего? – не врубается бабка, но в глазах ее уже зреет отвращение к этому очевидно прокисшему, из бочек, на черном хлебе, от которого пучит и которым можно заливать «рус салат» и получать холодный суп, напитку.
- А ладно, - машу рукой я. – Короче, квас у нас есть.
- Чего-то гадость какая-то этот ваш кывас. Я бы в жисть ни глоточка. Даже бы нюхать не стала. То ли дело айран или лимоната…
- Бош вер. (Очень полезное выражение, означающее что угодно, но в данном случае, скорее всего, переводимое как «да пох»)
Сижу. Пью лимонату. Заедаю орешками. Вкусно, конечно, но за квас, сцуко, обидно.
- Ты в следующий раз кывасу-то привези. Пить не буду, но разик лизну. Интересно, – врывается в мою обиду бабка.
- Ладно. Сделаю, – обещаю я ей.
Надо не забыть и таки сдержать обещание. Потом. В следующий раз. Затариться упаковкой хорошего кывасу. Да хоть того же «Хлебного краю» купить, раз уж его пьёт «и турок, и индус» (а также Элка Дерзай) и отвезти любопытствующим. Тем более, что на вкус квас этот (да блин! я его пила!) весьма приличный и похож на тот самый, нашенский, из голенастого, звонкоголосого, трамвайно-воробьиного, прятательно-жмуркиного детства. К этому «Хлебному краю» бы еще толстую тётеньку в нагрузку придавать, чтобы в халате и в колпаке и с красными губами, а также набор кружек со стаканами – цены бы не было.
«Тёть. Можно стаканчик?», - три копеечки, найденные тут же рядом на земле, в ладошке протяни и получи на две минуты зубодробительной свежести. Кывааас! Вот оно – счастье. Какой нафиг айран? Какая лимоната? О чем вы, господа присяжные заседатели?
зы. Дефачьки, сегодня вечером пьём только и только кывас. Ибо!
Это не деревня, скорее очень маленький курортный городок. Вдоль побережья виллы белозубо скалятся мраморными колоннами, кафешки и ресторанчики бесстыже подмигивают отдыхающим стеклянными, оттертыми до состояния идеальной прозрачности, верандами, пляжные бары шумны и непристойно голоноги.
Но стоит отойти на метров пятьсот от курортной зоны и не побояться шагнуть за невидимый рубеж, отделяющий "курортную цивилизацию" от прочего мира, как попадаешь в очень провинциальный, очень душный, очень типичный турецкий городишко.
( Read more... )
Ни мелкодисперсный турецкий, ни горький эспрессо, ни латтэ в пафосных бокальчиках, ни капучино, ни с корицей, ни с солью, ни, ни и ни... Зато я люблю растворимый отвратительно-кислый вредный напиток, на котором зачем-то пишут "кофе". Всегда любила. Даже тогда, когда за него выдавали бурду на основе желудей.
Перепробовала я, пожалуй, весь ассортимент растворимых кофиёв и плебейски-счастливо остановилась на нескафе-голд, и это не реклама.
Я пью растворимый нескафе утром, днём и вечером. Я пью его большими чашками. Горячий. Тёплый. Холодный. Черный. Без сахара. Кумулятивный объем выхлебанного к ужину кофе составляет литра полтора. И да. Я знаю, что это ни разу не полезно, но зато я человек хороший. Ага.
Но я не о своих гастрономических пристрастиях, а о сфере обслуживания, потому как хорошая тема и хочется просто поболтать.
***
Часто слышу, как уровень российского сервиса сравнивают с европейским, да что уж там даже с азиатским, не в пользу первого. Сама вздыхаю тяжко, когда в каком-нибудь супермаркете попадаю на хамливую кассиршу или грубого охранника. Сокрушаюсь при виде нерасторопной ларечницы или таксиста-топографического кретина. Медлительные официанты, услужливые ровно до получения чаевых швейцары, хостессы, улыбающиеся только состоятельным господам и напрочь игнорирующие пожилых уставших теток... Секретари разнообразных офисов, оценивающие твою обувь и сумку и в зависимости от этого рассчитывающие количество смайлов на единицу времени. Туроператоры, продавцы, распространители, страховые агенты, проч. и проч. российского производства отличаются от своих нероссийских аналогов, как швейцарские часы от китайских подделок. Все мы об этом знаем. Все мы от этого страдаем. Все мы с этим давно смирились и готовы на привычное "много вас тут таких, а я одна" ответить "а подайте-ка сюда жалобную книгу"... Ну, или просто уйти не солоно хлебавши с гадким привкусом обиды и желанием вернуться и набить кому-нибудь морду. А лучше две.
( Read more... )
Передо мной мужичок. Не низок - не высок. Ни крепок, ни тощ. Синеглаз, русоволос, приятен на лицо.
В спецовке и каске.
Строитель. Дорожный.
Они тут на Серпуховке второй месяц чего-то ковыряют.
Мужичок покупает шашлычок.
Вялая утренняя ларёшница тычет вилкой в нарезанные огурцы и раскладывает их на лаваше, как художник-мозаичник.
Мееедленнно.
Уронив огуречную стружку на столешницу, не сомневаясь, подцепляет ее опять вилкой и сует к остальным ингредиентам завтрака.
Мужичок покорно ждёт, пока тётка разложит поверх огуречной мозаики помидорный орнамент, пока ковырнет с шампурчика четыре кусочка несвежего мяса, пока зальёт его соусом непонятного происхождения, пока свернёт получившееся "лакомство" трубочкой и кинет на решетку гриль.
Дивлюсь терпению мужика. Радуюсь, что вот с утра солнышко, птички, вежливый рабочий человек в каске, сонная неспешная тётка...
- И балтику девятую две штуки, - дополняет мужичок свой заказ.
- Чего это с утра то? - удивляется ларёшница.
- Твое какое... ититьматьхуять, - рычит мужичок.
- Так на работу же, - снова дивится тётка, не услыхав матюгов. - Чего ж ты пьяный то на работу то? Прораб то не заругает?
- Етитьхуятьматьпрорабаврот. Не волк работа. Пусть вон зверьки работают. На то они и зверьки. Нехуй за наши деньги тут ходить и жопы черномазые чесать.
Взял шашлык, сунул пиво во внутренний карман спецовки и пошёл прочь широким уверенным шагом рабовладельца.
Никакой политической подоплёки в тексте нет. Кто её увидит - сам дурак.
Но вопрос есть. Вот скажите. Надо было мне дойти до прораба и настучать на мужичка-буховичка?
Мысль эта, если честно, мелькнула и погасла, поскольку а) кляузничать нехорошо б) может он вторую "балтику" нёс для прораба и меня бы послали мощно в пешее эротическое в) ну а чего я? как будто не знаю как оно бывает. утро. вчера тяжелый день. пусть человек похмелится. после обеда, глядишь, отойдет и сможет поработать. хотя работа - не волк. опять же "зверьки".
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
la_la_brynza- Ляля Брынза
- Website
Syndicate
